Россия в XIX веке

Под скипетром Александра I. Начало реформ, Россия в коалиционных войнах. Отечественная война 1812 г. Аракчеевщина, декабристы и тайные общества. Николаевская Россия, крымская война. Россия против Турции. Падение крепостного права. Народ и реформы.

Рубрика История и исторические личности
Вид курс лекций
Язык русский
Дата добавления 19.01.2013
Размер файла 1,1 M

Отправить свою хорошую работу в базу знаний просто. Используйте форму, расположенную ниже

Студенты, аспиранты, молодые ученые, использующие базу знаний в своей учебе и работе, будут вам очень благодарны.

В тот момент, когда в Северном обществе шла идейная борьба вокруг «Конституции» Муравьева, приехал в Петербург Пестель. Цель его заключалась в том, чтобы с помощью республиканцев-северян объединить Северное и Южное общества на платформе «Русской Правды». Это ему не удалось. Во-первых, умеренные оспорили аграрный проект Пестеля, слабость которого (дележ земель) сразу определил своим наметанным глазом Николай Тургенев - превосходный экономист, автор капитального труда «Опыт теории налогов» и тогда едва ли не самый образованный человек в России, о котором Александр I говорил, что только он, Тургенев, мог бы заменить царю Сперанского.

Во-вторых, умеренные северяне сочли чрезмерно радикальной идею диктатуры Временного верховного правления. Пестеля заподозрили в стремлении стать новым Наполеоном: «якобинец Пестель метит в русские Бонапарты». Отметим здесь, что, по свидетельству протоиерея П.Н. Мысловского, который исповедовал декабристов перед казнью, Пестель «увертками, телодвижением, ростом, даже лицом очень походил на Наполеона». «Сие-то самое сходство, - глубокомысленно заключал протоиерей, - было причиною всех его сумасбродств и самых преступлений».

Результатом переговоров Пестеля с руководителями Северного общества в марте 1824 г. стало компромиссное решение: отложить соединение двух обществ до 1826 г., а к тому времени выработать объединительную платформу с учетом как «Русской Правды», так /88/ и «Конституции» Муравьева. Вместе с тем был подтвержден согласованный ранее принцип общего членства, по которому член одного общества при переезде в месторасположение другого становился и его членом, а главное, стороны договорились совместно работать над планами восстания. Для более оперативного взаимодействия между Севером и Югом Пестель организовал в Петербурге особую, четвертую управу Южного общества во главе с М.И. Муравьевым-Апостолом.

Таким образом, петербургские совещания 1824 г., хотя и не привели к объединению обществ, закрепили в принципе идейное и организационное единство движения декабристов. Долгое время (от М.В. Довнар-Запольского до К.Д. Аксенова) у нас бытовала версия о непримиримых противоречиях между Северным и Южным обществами. М.Н. Покровский допускал даже, что, если бы в 1825 г. декабристы победили, сразу началась бы «усобица между двумя флангами победившей революции», и один из этих флангов, а именно «правый», т. е. северный, оказался бы «ближе к низвергнутому царизму, нежели к братьям-соперникам по заговору». Теперь, однако, почти все специалисты отвергают такой взгляд, полагая, что Северное и Южное общества декабристов шли к сближению друг с другом.

С весны 1824 г. декабристы и на Севере, и на Юге развернули подготовку к совместному выступлению. Активнее действовало Южное общество. Стремясь расширить свои силы и связи, оно вступило в переговоры с польским тайным «Патриотическим обществом» и рассчитывало на его содействие, пыталось даже установить контакт с французскими карбонариями через посредство эмигранта из Франции на русской службе, полковника графа И.И. Полиньяка, принятого в 1824 г. в Южное общество. Главное же - состав Южного общества значительно пополнился за счет Общества соединенных славян.

Сложившееся в начале 1823 г. Общество соединенных славян было самым демократичным из всех декабристских организаций, в него не вошла военная знать. Его состав - это почти исключительно младшие, причем армейские, а не гвардейские офицеры, среди которых выделялись авторитетом и активностью основатели общества подпоручики братья А.И. и П.И. Борисовы, а также подпоручик И.И. Горбачевский (автор известных «Записок»), поручики А.Д. Кузьмин, И.И. Сухинов, М.А. Щепилло. Главной целью общества было создание республиканской федерации славянских стран, т. е. России, Польши, Богемии, Моравии, Сербии, Молдавии, Валахии, Далмации, Кроации, а также Венгрии и Трансильвании, которые тоже считались в программе общества славянскими. В каждой из стран внутри федерации предполагалось уничтожить крепостничество и учредить республику. Первым же шагом к достижению этой цели считалась ликвидация самодержавия и крепостного права в самой России. /89/

Взгляды «соединенных славян» были радикальнее взглядов Южного и тем более Северного общества. «Славяне» ориентировались не столько на офицеров, сколько на солдат и поговаривали об участии в восстании «всех сословий». Радикализм «славян» даже шокировал членов Южного общества, которые мрачно шутили: «Собак славян надо держать на цепи». Может быть, поэтому Южное общество убедило «славян» объединиться с ним, чтобы под видом объединения фактически поглотить их. «Славяне» не отказались от своей идеи республиканской федерации, но согласились прежде побороться за республику в России. В ноябре 1825 г. Общество соединенных славян вошло в состав Южного общества на правах его пятой, Славянской управы.

Все лето и осень 1825 г. южане (как, впрочем, и северяне) энергично готовили восстание. С этой целью они вели агитацию среди солдат - продуманно, осторожно и последовательно. Сначала офицеры-декабристы привлекали к себе солдат гуманным отношением; потом заводили беседы о тяготах солдатчины, используя при этом (не только на Севере, но и на Юге) агитационные песни Рылеева, как, например, песню «Ах, тошно мне…» с такими строками:

Долго ль русский народ

Будет рухлядью господ,

И людями,

Как скотами,

Долго ль будут торговать?

Далее декабристы обещали помочь солдатам - отменить телесные наказания, облегчить условия и сократить срок службы; наконец, прямо или полунамеками возбуждали в солдатах готовность поддержать своих офицеров, когда пробьет час «божьего суда».

«Божий суд» означал вооруженное восстание против царизма. С 1820 г., когда декабристы увидели, что Александр I не желает реформ, а тем временем народы Европы восстают против монархов Священного союза, курс декабристов на восстание был неизменным. За 1823-1825 гг. они подготовили несколько планов восстания (Бобруйский и два Белоцерковских). Все они исходили из Васильковской управы Южного общества. Последний из них - так называемый 2-й Белоцерковский план - летом 1825 г. составили С.И. Муравьев-Апостол и М.П. Бестужев-Рюмин. Этот план был не только одобрен Директорией Южного общества, но и согласован с уполномоченным от Северного общества С.П. Трубецким. Вот его суть: летом 1826 г., во время царского смотра войск 3-го корпуса 2-й армии под г. Белая Церковь, члены Южного общества - офицеры, переодетые в солдатские шинели, - пойдут в караул при Александре I, убьют его, поднимут корпус и поведут его на Петербург, а Северное общество восстанет в столице и назначит Временное правление. /90/

На Юге декабристы тогда рассчитывали поднять до 70 тыс. человек, и такой расчет казался реальным: ведь в заговоре участвовали генерал-интендант 2-й армии А.П. Юшневский, бригадный генерал кн. С.Г. Волконский и семь полковников с преданными, как надеялись декабристы, полками. Сам Пестель жил в главной квартире армии как любимец главнокомандующего фельдмаршала П.Х. Витгенштейна, причем сумел даже фельдмаршальского сына (флигель-адъютанта царской свиты) вовлечь в тайное общество. Но все планы декабристов смешала неожиданная смерть Александра I, совпавшая с тревожными слухами о раскрытии их заговора.

Восстание

Кто-то из современников (полагали: сам Пушкин) так написал об Александре I, узнав, что царь, заглянувший после Петербурга и Москвы, Парижа и Лондона, Берлина и Вены в захолустный российский городишко Таганрог, там 19 ноября 1825 г. скоропостижно умер:

Всю жизнь провел в дороге,

А умер в Таганроге…

Смерть его привела к династическому кризису, междуцарствию, которое продолжалось 25 дней, до 14 декабря.

Поскольку Александр I умер бездетным, царем должен был стать (по закону о престолонаследии 1797 г.) его следующий брат Константин. Но тот давно уже дал себе зарок «не лезть на трон» («задушат, как отца задушили»). В 1820 г. он вступил в морганатический брак с польской графиней Ж. Грудзинской, тем самым отрезав себе путь к трону. Александр, убедившись, что его брат предпочел нецарственную жену царскому скипетру, 16 августа 1823 г. особым манифестом лишил Константина прав на престол и объявил наследником следующего из братьев - Николая[1]. Этот манифест Александр i упрятал в Успенский собор, где он и хранился до самой смерти царя в глубокой тайне. Отсюда и загорелся весь сыр-бор междуцарствия.

Как только Петербург узнал о смерти Александра I, власти и войска начали присягать Константину. 27 ноября присягнул ему и Николай. Константин, со своей стороны, присягнул Николаю. Началась гонка фельдъегерей из Петербурга в Варшаву, где жил Константин как наместник Польши, и обратно. Николай просил Константина приехать в Петербург и сесть на трон. Константин отказывался. «Корону подносят, как чай, а никто не /91/ хочет», - острили в Петербурге. В конце концов Николай решил стать царем и назначил на 14 декабря переприсягу.

Таков был тогда «текущий момент». Он благоприятствовал восстанию, но декабристы еще не были готовы выступать. Откладывать же выступление было нельзя: декабристам стало известно, что правительство знает о существовании и даже составе тайных обществ и готовится к расправе с ними. Доносы на декабристов поступали к Александру I с мая 1821 г. Самый подробный из них был получен в Таганроге 1 декабря 1825 г., уже после смерти царя. Доносчик - член Южного общества, капитан А.И. Майборода - назвал 46 имен самых активных заговорщиков, включая весь состав южной Директории и северной Думы[2].

Декабристы были хорошо информированы о том, что происходило при дворе и в правительстве: один из них (С.Г. Краснокутский) был обер-прокурором Сената, другой (А.И. Якубович) дружил с петербургским генерал-губернатором М.А. Милорадовичем, а Г.С. Батеньков пользовался доверием самого авторитетного и осведомленного из членов правительства М.М. Сперанского. Узнав, что на 14 декабря назначена переприсяга, члены Северного общества решили: медлить больше нельзя. 10 декабря они «по голосам» избрали диктатором восстания полковника лейб-гвардии Преображенского полка кн. С.П. Трубецкого, а вечером 13-го собрались в квартире К.Ф. Рылеева на последнее совещание. Рылеев сказал: «Ножны сломаны, и сабель не спрятать». Все согласились с ним. Решено было выступать наутро же и непременно.

Каков же был план восстания 14 декабря 1825 г.? С какими лозунгами шли декабристы на Сенатскую площадь?

Накануне восстания члены Северного общества составили новый программный документ - «Манифест к русскому народу». Автором его был Трубецкой. «Манифест» провозглашал целью декабристов свержение самодержавия и ликвидацию крепостного права. Вслед за победой восстания предполагалось создать Временное правительство из 2-3 лиц, в состав которого были намечены М.М. Сперанский и сенатор Н.С. Мордвинов[3], а из членов тайного общества - секретарь Сперанского Г.С. Батеньков. Временное правительство должно было подготовить к весне 1826 г. созыв Учредительного собрания («Великого собора»), а собор решил бы два главных вопроса революции: чем заменить самодержавие (республикой или конституционной монархией) и как освобождать крестьян - с землей или без земли. Таким образом, «Манифест» оставлял главные вопросы открытыми, что /92/ говорит о его компромиссном характере. Умеренные и радикалы к моменту восстания не успели согласовать свои позиции и отложили споры до Великого собора, положившись на его волю.

Тактический план восстания был таков. Главные силы повстанцев (лейб-гвардии Московский, Финляндский и Гренадерский полки) во главе с диктатором Трубецким должны были собраться на Сенатской площади у здания Сената, не допустить сенаторов до переприсяги и принудить их (если потребуется, силой оружия) издать «Манифест к русскому народу». Тем временем другие полки (Измайловский и гвардейский Морской экипаж) под командованием капитана А.И. Якубовича захватили бы Зимний дворец и арестовали царскую семью. Ее участь решил бы Великий собор в зависимости от новой формы правления: республика (в этом случае царская семья была бы изгнана из России) или конституционная монархия (в этом случае царю вручалась бы исполнительная власть). План восстания строился с расчетом на поддержку южан. 13 декабря Трубецкой отправил в Директорию Южного общества гонца с вестью о готовящемся восстании.

Всего в Петербурге декабристы рассчитывали поднять шесть гвардейских полков численностью в 6 тыс. человек. Им казалось, что этого достаточно для победы. Иные из них надеялись даже избежать крови, полагая, как говорил Рылеев, что «солдаты (правительства. - Н.Т.) не будут стрелять в солдат, а, напротив, присоединятся к нам, и все кончится тихо». Народ же должен был лишь вкусить плоды восстания, содеянного в его пользу, и его сочувственное присутствие на Сенатской площади декабристы считали желательным. Г.С. Батеньков говорил, что «надобно и в барабан приударить, потому что это соберет народ». Словом, бездействующий народ как фон переворота - такова была идея военной революции декабристов.

Восстание началось 14 декабря около 11 часов утра. Декабристы вывели три гвардейских полка (Московский, Гренадерский и Морской экипаж) на Сенатскую площадь и здесь узнали, что Николай Павлович привел Сенат к присяге еще на рассвете, в 7 часов. Более того, А.И. Якубович, которому было поручено захватить Зимний дворец и арестовать царскую семью, неожиданно отказался выполнять поручение, боясь возможного цареубийства. Так два главных звена в плане действий восставших отпали, надо было принимать на месте новые решения, а диктатор Трубецкой не явился на площадь. Он к тому времени понял, что восстание обречено на гибель, и решил не усугублять собственную вину, как и вину своих товарищей, решительными действиями. Впрочем, есть версия, исходящая от Николая I и проникшая в литературу (вплоть до советской)[4], о том, что он прятался рядом /93/ и выглядывал на площадь из-за угла, выжидая, не соберется ли побольше полков.

Декабристы собрали на Сенатской площади 3 тыс. солдат. Они построились в каре вокруг памятника Петру Великому. Едва ли многие из них сознавали политический смысл восстания. Весьма по-разному настроенные современники рассказывали о том, как восставшие солдаты кричали: «Ура, конституция!» - считая, что так зовут жену Константина Павловича[5]. Сами декабристы, не имея возможности и времени для откровенной политической агитации, вели солдат на площадь во имя «законного» государя Константина: «Присягнув одному государю, тут же присягать другому - грех!» Впрочем, Константин для солдат был желанным не сам по себе, а как «добрый» (предположительно) царь - антипод «злому» (это знала вся гвардия) Николаю.

Настроение в каре восставших на Сенатской площади было бодрым, приподнятым. Александр Бестужев на глазах у солдат точил саблю о гранит памятника Петру. Восставшие держались пассивно, но стойко. Еще когда на площади стоял один Московский полк, генерал Милорадович, герой 1812 г., сподвижник Суворова и Кутузова, попытался уговорить московцев разойтись и начал зажигательную речь (а он умел говорить с солдатами), но декабрист П.Г. Каховский застрелил его. Попытку Милорадовича повторил командующий гвардией А.Л. Воинов, но тоже неудачно, хотя этот парламентер отделался дешево: он был контужен поленом, брошенным из толпы зевак. Между тем к восставшим подходили подкрепления. Новые попытки склонить их к покорности предприняли третий из братьев Александра I Михаил Павлович и два митрополита - петербургский, отец Серафим, и киевский, отец Евгений. Каждому из них тоже пришлось спасаться бегством. «Какой ты митрополит, когда на двух неделях двум императорам присягал!» - кричали солдаты-декабристы вслед убегавшему о. Серафиму.

Во второй половине дня Николай Павлович бросил против восставших конную гвардию, но мятежное каре отбило несколько ее атак ружейным огнем. После этого у Николая оставалось только одно средство, «ultima ratio regis», как говорят об этом средстве на Западе («последний довод королей»), - артиллерия.

К 4 часам дня Николай стянул на площадь 12 тыс. штыков и сабель (вчетверо больше, чем у мятежников) и 36 орудий. Но положение его оставалось критическим. Дело в том, что вокруг площади собралась многолюдная (20-30 тыс.) толпа народа, поначалу только наблюдавшая за обеими сторонами, не понимая, что происходит (многие думали: учения), потом она стала /94/проявлять сочувствие к мятежникам. В правительственный лагерь и в его парламентеров летели из толпы камни и поленья, которых было великое множество у строившегося тогда здания Иса-акиевского собора.

Голоса из толпы просили декабристов продержаться дотемна, обещали помочь. Декабрист А.Е. Розен вспоминал об этом: «Три тысячи солдат и вдесятеро больше народу были готовы на все по мановению начальника». Но начальника не было. Лишь около 4 часов дня декабристы выбрали - тут же, на площади, - нового диктатора, тоже князя, Е.П. Оболенского. Однако время уже было упущено: Николай пустил в ход «последний довод королей».

В начале 5-го часа он лично скомандовал: «Пальба орудиями по порядку! Правый фланг начинай! Первое!..» К его удивлению и страху, выстрела не последовало. «Почему не стреляешь?» - набросился на правофлангового канонира поручик И.М. Бакунин[6]. «Да ведь свои, ваше благородие!» - ответил солдат. Поручик выхватил у него фитиль и сам сделал первый выстрел. За ним последовал второй, третий… Ряды восставших дрогнули и побежали.

В 6 часов вечера все было кончено. Подобрали на площади трупы мятежников. По официальным данным, их было 80, но это явно уменьшенная цифра; сенатор П.Г. Дивов насчитал в тот день 200 погибших, чиновник министерства юстиции С.Н. Корсаков - 1271, из них «черни» - 903[7].

Поздно вечером у Рылеева в последний раз собрались участники восстания. Они договорились, как вести себя на допросах, и, простившись друг с другом, разошлись - кто домой, а кто и прямо в Зимний дворец: сдаваться. Первым объявился в царском дворце с повинной тот, кто первым же пришел на Сенатскую площадь, - Александр Бестужев. Тем временем Рылеев отправил на Юг гонца с известием о том, что восстание в Петербурге подавлено.

Не успел Петербург оправиться от шока, вызванного 14 декабря, как узнал о восстании декабристов на Юге. Оно оказалось более продолжительным (с 29 декабря 1825 по 3 января 1826 г.), но менее опасным для царизма. К началу восстания, еще 13 декабря, по доносу Майбороды был арестован Пестель, а вслед за ним - вся Тульчинская управа. Поэтому южане сумели поднять только Черниговский полк, который возглавил Сергей Иванович Муравьев-Апостол - второй по значению лидер Южного общества, человек редкого ума, мужества и обаяния, «Орфей среди декабристов» (как назвал его историк Г.И. Чулков), их общий любимец. Командиры других частей, на которые /95/ рассчитывали декабристы (генерал С.Г. Волконский, полковники А.З. Муравьев, В.К. Тизенгаузен, И.С. Повало-Швейковский и др.), не поддержали черниговцев, а декабрист М.И. Пыхачев, командир конно-артиллерийской роты, предал товарищей и принял участие в подавлении восстания. 3 января в бою у д. Ковалевка примерно в 70 км на юго-запад от Киева Черниговский полк был разбит правительственными войсками. Тяжело раненный Сергей Муравьев-Апостол, его помощник М.П. Бестужев-Рюмин и брат Матвей были взяты в плен (третий из братьев Муравьевых-Апостолов Ипполит, поклявшийся «победить или умереть», застрелился на поле боя).

Расправа с декабристами вершилась жестоко. Всего, по подсчетам М.В. Нечкиной, были арестованы свыше 3 тыс. мятежников (500 офицеров и более 2,5 тыс. солдат). В.А. Федоров по документам насчитал 316 арестованных офицеров. Солдаты были биты шпицрутенами (иные - насмерть), а потом разосланы в штрафные роты. Для расправы с главными преступниками Николай I назначил Верховный уголовный суд из 72 высших чиновников. Руководить работой суда он поручил М.М. Сперанскому. Это был иезуитский ход царя. Ведь Сперанский оказался на подозрении: среди декабристов были люди, близкие к нему, в том числе его секретарь С.Г. Батеньков, который поплатился самым тяжким наказанием из всех неказненных декабристов (20 лет одиночного заточения). Царь рассудил, что Сперанский при всем желании быть мягким будет строгим, ибо малейшее снисхождение к подсудимым с его стороны было бы расценено как сочувствие декабристам и доказательство его связи с ними. Расчет царя полностью оправдался.

Суду был предан 121 декабрист: 61 член Северного общества и 60 - Южного. В числе их были звезды российского титулованного дворянства: 8 князей, 3 графа, 3 барона, 3 генерала, 23 полковника или подполковника и даже обер-прокурор Правительствующего Сената. Из крупных деятелей движения не был судим только генерал М.Ф. Орлов - ему вымолил у царя прощение брат его Алексей, царский любимец, будущий шеф жандармов (он улучил момент, когда оказался вместе с царем в церкви, рухнул ему в ноги и, призывая на помощь всех святых, уговорил его помиловать брата). Помилование М.Ф. Орлова всех удивило, а близких к царю лиц и шокировало. Великий князь Константин Павлович на коронации Николая I подошел к А.Ф. Орлову и (цитирую очевидца) «с обычной своей любезностью сказал ему: «Ну, слава Богу! Все хорошо. Я рад, что брат коронован. А жаль, что твоего брата не повесили!"».

Поведение декабристов на следствии и суде, пожалуй, несколько роняет их в наших глазах. Героически держался М. Лунин, достойно вели себя И. Пущин, С. Муравьев-Апостол, Н. Бестужев, И. Якушкин, М. Орлов, А. Борисов, Н. Панов. /96/

Однако почти все остальные (не исключая Пестеля и Рылеева) раскаялись и дали откровенные показания, выдавая даже лиц, не раскрытых следствием: Трубецкой назвал 79 фамилий, Оболенский- 71, Бурцев - 67[8] и т. д. Здесь, конечно, сказались объективные причины: «хрупкость», как выразилась М.В. Нечкина, дворянской революционности; отсутствие социальной опоры и опыта борьбы с карательной мощью самодержавия; своеобразный кодекс дворянской чести, обязавший побежденных смириться перед победителем-государем. Но, без сомнения, проявились здесь и субъективные качества таких разных людей, как, например, инстинктивно преданный чинопочитанию Трубецкой и дерзкий, независимый Лунин.

Все подсудимые были разделены по мерам наказания на 11 разрядов: 1-й (31 подсудимый) - к «отсечению головы», 2-й - к вечной каторге и т. д.; 10-й и 11-й - к разжалованию в солдаты. Пятерых суд поставил вне разрядов и приговорил к четвертованию (замененному повешением) - это П.И. Пестель, К.Ф. Рылеев, С.И. Муравьев-Апостол, М.П. Бестужев-Рюмин и убийца Мило-радовича П.Г. Каховский. Из всего состава суда только сенатор Н.С. Мордвинов (адмирал, первый морской министр России) поднял голос против смертной казни кому бы то ни было, записав особое мнение. Все остальные проявили безжалостность, стараясь угодить царю. Даже три духовные особы (два митрополита и архиепископ), которые, как предполагал Сперанский, «по сану их от смертной казни отрекутся», не отреклись от приговора пяти декабристов к четвертованию.

Казнили пятерых 13 июля 1826 г. на кронверке Петропавловской крепости. Казнь была проделана варварски. Трое - Рылеев, Муравьев-Апостол и Каховский - сорвались с виселицы, их повесили вторично. Поднимаясь второй раз на эшафот, Муравьев-Апостол будто бы сказал: «Несчастная Россия! Даже повесить как следует не умеют…»

Более 100 декабристов после замены «отсечения головы» каторгой сослали в Сибирь и - с разжалованием в рядовые - на Кавказ воевать против горцев. На каторгу за некоторыми из декабристов (Трубецким, Волконским, Никитой Муравьевым и др.) добровольно последовали их жены - юные, едва успевшие выйти замуж аристократки: княгини, баронессы, генеральши, всего - 12. Трое из них умерли в Сибири. Остальные вернулись вместе с мужьями через 30 лет, похоронив в сибирской земле более 20 своих детей. Подвиг этих женщин, декабристок, воспет в поэмах Н.А. Некрасова и француза А. де Виньи.

Амнистировал декабристов уже новый царь Александр II в 1856 г. К тому времени в Сибири из 100 осужденных выжили только 40. Остальные погибли на каторге и в ссылке.

Могли ли декабристы победить? Этот вопрос, впервые поставленный Герценом, обсуждается и поныне, причем и сегодня некоторые историки (вслед за Герценом) отвечают на него положительно, считая, что декабристы «не были одинокими» и могли опереться на «ряд лиц и деятелей» из дворянства и даже правительства[9]. Однако согласиться с такой версией трудно: совокупность всех «за» и «против» нее заставляет признать, что восстание декабристов было обречено на поражение.

Дело не только в том, что восставшие были малочисленны, действовали пассивно и разрозненно, а иные из них (Трубецкой, Якубович, Волконский) даже уклонились от всякого действия, и не в том, что декабристам на Сенатской площади, как подчеркнул Герцен, «не хватало народа» - в смысле не присутствия, а взаимодействия. Главное в том, что тогда в России самодержавно-крепостнический строй еще далеко не исчерпал себя, не сложились условия для его насильственного свержения, не назрела революционная ситуация, а народ долго оставался невосприимчивым к идеям революции. Поэтому декабристы при всех своих связях с людьми из дворянства и самого правительства не могли рассчитывать на сколько-нибудь широкую опору в национальном масштабе, они представляли ничтожную горсть своего класса. Подсчитано, что все офицеры и генералы - члены тайных обществ, а также участники восстаний декабристов, не входившие в общества, составляли тогда лишь 0,6% от общего числа офицеров и генералов русской армии (169 из 26 424)[10]. Всех же дворян в России было почти четверть миллиона. Значит, в то время более рациональным средством преобразования России, чем вооруженное восстание, был эволюционный путь - давление на правительство со стороны тех дворянских и военных кругов, к которым принадлежали декабристы.

Тем не менее историческая заслуга декабристов неоспорима. Они вошли в историю России как пионеры освободительной борьбы против самодержавия и крепостничества. Их восстание, при всех его слабостях, было актом международной значимости. Оно ударило по европейской реакции, по системе Священного союза, оплотом которого был царизм. В самой России декабристы разбудили вольнолюбивый дух нации. Их имена и судьбы остались в памяти, а идеи - в арсенале следующих поколений борцов за свободу. Сбылось пророчество поэта-декабриста А.И. Одоевского: /98/

Наш скорбный труд не пропадет,

Из искры возгорится пламя.

Историографическая справка. Литература о декабристах колоссальна: 12 тыс. названий, т. е. больше, чем о каком-либо другом явлении российской дореволюционной истории, кроме войны 1812 г.

Первой по времени в историографии декабризма стала охранительная концепция, сформулированная уже в манифесте о воцарении Николая I от 13 июля 1826 г. (день казни вождей декабризма): «Не в свойствах и не во нравах русских был сей умысел Сердце России для него было и всегда будет неприступно». Классический образец этой концепции - книга барона М.А. Корфа «Восшествие на престол императора Николая I» (СПб., 1848). Декабристы здесь представлены как скопище безумцев, «чуждых нашей святой Руси», а их заговор - как «гнойный нарост на великолепном теле самодержавной России», «без корней в прошлом и перспектив в будущем».

Охранителям противостояла революционная концепция. Ее зачинателями были сами декабристы (М.С. Лунин и Н.М. Муравьев), а классиком стал А.И. Герцен, который в ярких трудах «О развитии революционных идей в России» (1851) и «Русский заговор 1825 г.» (1857) показал национальные корни, величие и значение декабристов как первых русских революционеров, вскрыл главный источник их слабости (отрыв от народа), но в общем идеализировал их («фаланга героев», «богатыри, кованные из чистой стали» и т. д.).

Одновременно с революционной сформировалась и вскоре возобладала в историографии декабризма либеральная концепция. Ее основоположником стал декабрист Н.И. Тургенев, приговоренный по делу 14 декабря «к отсечению головы». Он был тогда за границей, приглашение царских властей вернуться на родину и дать отрубить себе голову отклонил, но в целях самооправдания начал изображать всех декабристов безобидными либералами. Эту концепцию развил акад. А.Н. Пыпин (двоюродный брат Н.Г. Чернышевского)[11], рассматривавший программные установки декабристов как продолжение реформ Александра i, а восстание 14 декабря как «взрыв отчаяния» из-за доносов и угрозы репрессий.

Самым выдающимся в дореволюционной литературе о декабристах является труд В.И. Семевского[12], где капитально исследованы взгляды, программы и планы декабристов как явление общеевропейское, хотя и несколько преувеличено иностранное влияние на их идеологию.

Советские историки изучали все стороны декабризма: его происхождение (С.Н. Чернов, С.С. Ланда), идеологию (Б.Е. Сы-роечковский, В.В. Пугачев), Северное общество (Н.М. Дружинин, /99/ К.Д. Аксенов) и Южное (Ю.Г. Оксман, С.М. Файерштейн), восстание декабристов (А.Е. Пресняков, И.В. Порох), расправу с ними (П.Е. Щеголев, В.А. Федоров). Издан целый ряд биографических трудов, лучшими из которых являются книги Н.М. Дружинина о Никите Муравьеве и Н.Я. Эйдельмана о Лунине. Наиболее крупный обобщающий труд принадлежит акад. М.В. Нечкиной[13]. В нем наряду с достоинствами (широчайший охват темы, колоссальная источниковая база, поразительная скрупулезность[14], яркая форма изложения) есть и недостатки, свойственные советской историографии декабризма в целом,- главным образом, выпячивание революционности декабристов[15] и замалчивание непозволительных для революционера слабостей (например, нестойкое поведение многих из них на следствии и суде).

Более современно (хотя и не столь подробно) обозрел движение декабристов В.А. Федоров в книге «Декабристы и их время» (М., 1992). В последнее время у нас обозначилась тенденция к пересмотру традиционно советского взгляда на декабризм, но она малопродуктивна, судя по тому, что ее энтузиасты склонны считать главными в происхождении декабризма не внутренние, российские, а внешние, европейские факторы[16].

За рубежом о декабристах пишут немного. Лучшие работы сходятся в главном с русской либеральной концепцией[17], реже - с советской[18][19]. Творчески оригинальна книга А. Мори (Франция) «Заговор декабристов»[20] с подробным разбором и сильных, и слабых сторон восстания 14 декабря 1825 г.

Николаевская Россия. «Апогей самодержавия»

Подавив восстание декабристов, царский трон в России занял Николай I, правление которого, как заметил А.И. Герцен, «торжественно открылось виселицами».

В то время Николаю Павловичу было 29 лет. Он родился в 1796 г., четырех лет от роду лишился отца и по-сыновьи благоговел перед братом Александром, который был почти на 20 лет старше. Женился Николай, подобно старшему брату, отцу и деду, на немке, дочери прусского короля Фридриха Вильгельма III Шарлотте (по-русски переименованной в Александру Федоровну), и обожал все немецкое. Среди его ближайших соратников преобладали немцы - Бенкендорф, Адлерберг, Клейнмихель, Нессельроде, Дибич, Дубельт и др.

Новый самодержец, в отличие от Александра I, получил скудное образование. Его как третьего из сыновей Павла не готовили к царствованию и вообще к серьезным государственным делам. Педант, солдафон, самодур, он, по мнению Ф. Энгельса, представлял собой лишь «самодовольную посредственность с кругозором ротного командира». «Высочайший фельдфебель», - сказал о нем Герцен.

Все же современники находили в личности Николая I и привлекательные черты: царственное обаяние, силу характера, трудолюбие, непритязательность в быту, равнодушие к спиртному. Как государь, он считал для себя образцом Петра I, старался подражать ему, и не без успеха. «В нем много прапорщика и немного Петра Великого», - гласит запись в дневнике А.С. Пушкина от 21 мая 1834 г.

С детства Николай воспитывался в ненависти к революции, восстание декабристов укрепило в нем это чувство. «Революция на пороге России», - объявил он вскоре после 14 декабря и добавил: «Но клянусь, она не проникнет в Россию, пока я жив!» Эти слова вместили в себя всю программу нового царствования и чуть ли не убеждения царя, которые, по выражению А.Е. Преснякова, были «просты и отчетливы, как параграфы воинского устава». Борьба с крамолой в самой России и за ее рубежами стала делом всей жизни Николая, его святая святых. Он не колебался и не лавировал, как Александр I, а полагался исключительно на силовой, палаческий способ правления. По /101/ рассказу очевидца, однажды Николай спросил 15-летнего наследника престола, будущего императора Александра II, чем держится многоязыкая семья народов, населяющих Россию. Наследник дал заученный ответ: «Самодержавием и законами». «Законами - нет! - воскликнул Николай, - Только самодержавием и вот чем, вот чем, вот чем!» - трижды взмахнул он крепко сжатым кулаком[1].

Выражая интересы господствующего класса дворян-крепостников, Николай I вместе с тем сводил государственную власть к личному произволу на манер военного командования. До вступления на престол он командовал гвардейской бригадой. Сменив бригаду на государство, он перенес армейские навыки управления на государственные дела. Россия представлялась ему воинским соединением, в котором царит воля его командира, то бишь государя. Характерна в этом отношении фраза, сказанная Николаем на смертном одре сыну: «Сдаю тебе команду».

Самое большое удовлетворение Николай как государь и как личность находил именно в том, чтобы командовать, все и вся военизировать и устрашать. Он и в детские годы, по признанию его официального биографа М.А. Корфа, «бил палкой или чем попало товарищей игр своих», а став царем, получил от народа прозвище «Николай Палкин». Сам по себе бездушный, злой, хотя и с эффектно-воинственной, но колючей внешностью («остриженная и взлысистая медуза с усами», по выражению Герцена), он внушал людям безотчетный страх. «Люди в его присутствии, - читаем у В.О. Ключевского, - инстинктивно вытягивались. Шутили, что даже хорошо вычищенные пуговицы мундира тускнели при его появлении».

Николаевский стиль управления государством выразился в том, что на все важнейшие административные должности были расставлены генералы. Не говоря уже о военном и морском ведомствах, министерства внутренних дел, финансов, путей сообщения, почтовый департамент возглавлялись генералами. Министром просвещения был адмирал (А.С. Шишков). Даже во главе церкви, на пост обер-прокурора Святейшего Синода был назначен гусарский полковник, лихой наездник Н.А. Протасов, который по-военному распоряжался церковными делами и дослужился на этом поприще до генерала.

Николай I любил повторять, что ему нужны «не умники, а верноподданные». «Он хотел бы, - писал о нем С.М. Соловьев, - отрубить все головы, которые поднимались над общим уровнем». Поэтому и были ниже «общего уровня» головы ближайших приспешников Николая - министра двора В.Ф. Адлерберга, военного министра А.И. Чернышева, обер-прокурора Синода Н.А. Протасова, министра иностранных дел К.В. Нессельроде, главно управляющего /102/ путями сообщения П.А. Клейнмихеля, шефа жандармов А.X. Бенкендорфа, каждый из которых просидел на своем посту как минимум половину николаевского царствования. Уместно добавить к ним еще Ф.П. Вронченко, о котором говорили, что он за вся» свою жизнь познал арифметику только до дробей, и которого Николай сделал своим министром финансов после смерти «неприлично» умного Е.Ф. Канкрина. По своим дарованиям все они вместе взятые не стоили одного М.М. Сперанского, но зато они лучше, чем Сперанский, владели самым ценным в глазах царя умением - повиноваться и угождать своему повелителю.

Разумеется, были у Николая I и министры-«умники» (тот же Канкрин, Л.А. Перовский, в особенности П.Д. Киселев), но таких самодержец ценил меньше, чем «верноподданных».

Методы управления государством при Николае I были типично аракчеевскими, да и штат управляющих состоял из приверженцев Аракчеева, хотя его самого среди них уже не было, - он был уволен со всех постов[2] через пять дней после воцарения Николая. Отчасти сказалась здесь дурная репутация любимца Александра i, но главная причина его опалы заключалась в том, что в дни междуцарствия Аракчеев, по выражению проф. С.Б. Окуня, «сделал ставку не на ту лошадь, которая первой пришла к финишу». Он «ставил» на Константина и проиграл. «Только мелкой злопамятностью Николая, - заметил по этому поводу Герцен, - и можно объяснить, что он не употребил никуда Аракчеева, а ограничился его подмастерьями». Кстати, одним из таких «подмастерьев», «тварью Аракчеева», как тогда говорили, был Клейнмихель - настолько жестокий, что сам Аракчеев, когда хотел особо наказать какое-либо из военных поселений, угрожал: «Я пришлю вам Клейнмихеля!»

«Апогей самодержавия» - так называл А.Е. Пресняков время Николая I. Действительно, каждый день своего 30-летнего царствования Николай использовал для того, чтобы всемерно укреплять самодержавный режим. Прежде всего с целью заблаговременного обезвреживания революционных идей Николай усилил политический сыск. Именно он 3 июля 1826 г. образовал зловещее III отделение Собственной Его императорского величества канцелярии. Личная канцелярия царя, оформившаяся при Павле I в 1797 г., теперь была поставлена над всеми государственными учреждениями. Ее I отделение ведало подбором кадров, II - кодификацией законов, а III - сыском (всего в Канцелярии было шесть отделений).

III отделение разделялось на пять экспедиций, которые следили за революционерами, сектантами, уголовниками, иностранцами и /103/ прессой. В 1827 г. ему был придан жандармский корпус, численность которого сразу же превысила 4 тыс. человек и в дальнейшем постоянно росла. Всю страну разделили на пять жандармских округов во главе с генералами. Начальник III отделения являлся и шефом жандармов. На этот пост выдвигались самые близкие к царю лица. Первым из них был граф А.Х. Бенкендорф - услужливый царедворец и проницательный (хотя и ленивый) сыщик. Должность управляющего III отделением. совмещалась с должностью начальника штаба корпуса жандармов. Четверть века, с 1831 по 1856 г., их занимал генерал Л.В. Дубельт, который, чтобы выслужиться перед царем, сам сочинял заговоры, а потом «разоблачал» их. Этот управляющий был умнее не только своих начальников, но и (цитирую Герцена) «умнее всего Третьего отделения и всех отделений Собственной Е.и.в. канцелярии». Имя Дубельта стало в николаевской России нарицательным для обозначения вездесущего и всеведущего карателя, жуткого в своей палаческой учтивости. «Нет, мой добрый друг, - говорил он на допросе очередной жертве, - вы меня, старого воробья, не проведете. Это все поэзия, мой дорогой друг, а вы у меня в крепости все-таки посидите».

Чтобы замаскировать репрессивную сущность III отделения, официальная пропаганда восхваляла его как блюстителя законности в стране, как орган, призванный стоять горой за «бедных и сирых». С этой целью распространялась легенда о том, что Николай I вместо инструкции о руководстве III отделением протянул Бенкендорфу носовой платок и сказал: «Вот тебе инструкция: чтоб ни один платок в России не был омочен слезами!» Никто не верил таким легендам. За время царствования Николая каждый россиянин мог убедиться в том, что III отделение - это, как назвал его Герцен, «вооруженная инквизиция», которая стоит «вне закона и над законом». «Страшно в нем не то, что оно делает, а то, что оно может сделать, - писал шефу жандармов В.А. Долгорукову его помощник и преемник П.А. Шувалов. - А может оно во всякую минуту вторгнуться в каждый дом и семейство, схватить там какую угодно жертву и заключить в каземат, извлечь из этой жертвы какое угодно признание, не прибегая к пытке, а потом может представить государю все дело в таком виде, в каком пожелает».

Главной заботой жандармского ведомства было своевременное раскрытие и подавление всякого инакомыслия, любого недовольства существующим режимом. Не только восстание декабристов испугало Николая I и заставило его совершенствовать карательный аппарат - новый царь с тревогой следил и за растущим брожением в народных «низах». Массовое движение при нем резко усилилось: за 1826-1850 гг. - почти 2000 крестьянских волнений против 650 за 1801-1825 гг. Все чаще бунтовали и городские рабочие. Крестьяне требовали земли и воли, горожане - воли и хлеба. /104/ Агентура III отделения оперативно доносила с мест в Петербург о «злостных» притязаниях «черни». При этом она из года в год подчеркивала опасную для царизма тенденцию: крестьяне стремятся к освобождению уже не от отдельных тягот крепостничества, а вообще от крепостного права: «мысль о свободе тлеет между ними беспрерывно». Жандармский корпус сам участвовал в подавлении беспорядков «черни», а против крупных волнений Николай I посылал даже кадровые войска.

Наибольший размах из массовых выступлений в николаевской России приобрели «чумные» и «холерные» бунты 1830-1831 гг. Так они были названы официально, поскольку непосредственным поводом к ним послужили карантинные меры против эпидемий чумы и холеры (в чумные карантины отправляли тогда - по безалаберности, спешке или злонамеренно - здоровых людей, глумились над женщинами под предлогом медицинских осмотров). Коренной же причиной всех этих бунтов был самодержавно-крепостнический гнет в различных его проявлениях, т. е. гражданское бесправие простонародья, произвол властей, грабительские поборы с населения, воистину эпидемия чиновничьих злоупотреблений, - все это в условиях карантинных ограничений усугубилось и повлекло за собой взрыв яростного протеста народных масс.

Так, 3 июня 1830 г. восстала городская беднота Севастополя, ее поддержали матросы и солдаты местного гарнизона. Восставшие захватили город и держали его в своих руках три дня. Военный губернатор Севастополя генерал-лейтенант Н.А. Столыпин (дед главы правительства при Николае II П.А. Столыпина) был убит. Давили севастопольское восстание полки боевого генерала (будущего фельдмаршала) князя М.С. Воронцова. Усмирив город, он предал 1580 бунтовщиков военно-полевому суду. Их расстреливали, прогоняли сквозь строй, секли розгами, высылали, вплоть до Сибири. Каратели не щадили никого: их жертвами стали даже дети «старее 5 лет» (как повелел сам Николай I) - таких малышей отрывали от родителей и поголовно сдавали в кантонисты, т. е. в ученики низших военно-сиротских школ с тяжелейшим, изуверским режимом «обучения».

Еще сильнее и опаснее для царизма оказался «холерный» бунт военных поселян и присоединившихся к ним кадровых солдат в Новгородской губернии с 11 июля 1831 г. Здесь на территории в 9 тыс. кв. км располагались 120 тыс. солдат, поселян и членов их семей. Почти все они восстали и начали расправляться с ненавистными властями, сговариваясь в ряде мест «о погублении всех офицеров» и даже открыто угрожая «никого из начальников не оставить в живых». При этом многие из них хорошо сознавали антифеодальную заостренность своего бунта. В записках одного из карателей, товарища детских игр Николая I полковника И.И. Панаева, рассказано, как один из вожаков поселян в ответ на вопрос следствия, верит ли он, что господа нарочно отравляют /105/ воду в колодцах, заявил: «Что тут говорить! Для дураков - яд да холера, а нам надобно, чтоб вашего дворянского козьего племени не было!»

Царь и его окружение в те две недели, пока продолжался новгородский бунт, пережили страх, небывалый после восстания декабристов. Зато и «отомстили» бунтовщикам - расправа была свирепой: более 4,5 тыс. поселян и солдат предстали перед военно-полевым судом, посыпались приговоры к смерти, на каторгу, в ссылку. Только в Старой Руссе были забиты насмерть 129 человек.

Однако эти репрессии в конечном счете оказывались тщетными. Массовые волнения вспыхивали в разных концах страны вновь и вновь, с каждым годом усиливая напряженность в отношениях между народом и властью. Наблюдательный француз А. де Кюстин, изучавший тогда Россию, в 1839 г. так суммировал свои впечатления: «Россия - котел с кипящей водой, котел, крепко закрытый, но поставленный на огонь, разгорающийся все сильнее и сильнее».

Николай I понимал, что держать в узде «темный» народ он сможет только при условии, если сделает надежной опорой престола образованное меньшинство нации. Будучи верен избранному раз и навсегда силовому методу правления, он замыслил и эту задачу решить кнутом, а не пряником. Поэтому он сделал одной из главных жертв инквизиции область просвещения и культуры: стремясь пресечь в зародыше всякое инакомыслие, Николай I разнуздал здесь такую реакцию, которая превзошла мракобесие А.Н. Голицына и М.Л. Магницкого.

10 июня 1826 г. был издан новый цензурный устав из 230(!) запретительных параграфов. Он запрещал «всякое произведение словесности, не только возмутительное против правительства и поставленных от него властей, но и ослабляющее должное к ним почтение», а кроме того, многое другое, вплоть до «бесплодных и пагубных (на взгляд цензора. - Н.Т.) мудрований новейших времен» в любой области науки[3]. Современники назвали устав «чугунным» и мрачно шутили, что теперь наступила в России «полная свобода… молчания».

Руководствуясь уставом 1826 г., николаевские цензоры доходили в запретительном рвении до абсурда. Один из них запретил печатать учебник арифметики, так как в тексте задачи увидел между цифрами три точки и заподозрил в этом злой умысел автора. Председатель цензурного комитета Д.П. Бутурлин (разумеется, генерал) предлагал даже вычеркнуть отдельные места (например: «Радуйся, незримое укрощение владык жестоких и звероподобных…») из акафиста Покрову Божией матери, поскольку они с точки зрения «чугунного» устава выглядели неблагонадежными. /106/ Сам Л.В. Дубельт не стерпел и выругал цензора, когда тот против строк:

О как бы я желал

В тиши и близ тебя

К блаженству приучиться! -

обращенных к любимой женщине, наложил резолюцию: «Запретить! К блаженству приучаться должно не близ женщины, а близ Евангелия».

Джон Мильтон говорил: «Свобода печати - главный залог свободы страны». С.М. Кравчинский перефразировал тезис Мильтона: «Закабаление печати - главная гарантия деспотизма». Эти слова определяют смысл цензурной политики Николая I. Герцен обрисовал ее так: «Николай Павлович держал 30 лет за горло кого-то, чтобы тот не сказал чего-то». Вот разительная иллюстрация к этим словам. Как сообщила в одном из номеров за 1848 год газета «Московские ведомости», мещанин Никифор Никитин за «крамольные» речи о возможном полете на Луну был сослан в глухое казахское селение… Байконур (тот самый Байконур, где теперь находится всемирно известный космодром, с которого советские ракеты уже стартовали и к Луне, и еще дальше - к Марсу, к Венере)[4]

Министерство просвещения при Николае I более всего старалось угодить царю, а царь, по свидетельству академика С.М. Соловьева, «инстинктивно ненавидел просвещение Он был воплощенное: «не рассуждать!"». Московский университет он называл «волчьим гнездом» и от одного вида его, если случалось проезжать мимо, впадал в дурное расположение духа (об этом рассказывал другой академик - Ф.И. Буслаев). Немудрено, что во главе Министерства просвещения при Николае сменился целый «зоопарк» отъявленных реакционеров: А.С. Шишков (с 1824 г.), К.А. Ливен (с 1828), С.С. Уваров (с 1833), П.А. Ширинский-Шихматов (с 1849), А.С. Норов (с 1853 г.).

Самым мрачным детищем реакции в области просвещения стал новый школьный устав от 8 декабря 1828 г. Он перестроил всю школу по феодально-сословному принципу, а преемственность между начальной, средней и высшей школой, узаконенную в 1803 г., ликвидировал. Теперь разрешалось принимать в гимназии только детей дворян и чиновников. Детям купцов и мещан предназначались уездные (трехклассные) училища, а крестьянским детям - лишь приходские (одноклассные) школы. «Науки, - поучал министр Шишков, - полезны только тогда, когда они, как соль, употребляются в меру, смотря по состоянию людей». Впрочем, власти старались, чтобы наук было и числом поменьше. Ширинский-Шихматов исключил из учебных программ философию. /107/ На вопрос, почему это сделано, он ответил исчерпывающе: «Польза от философии не доказана, а вред от нее возможен». Тогда же именно этот министр ввел в начальных и средних школах телесные наказания, дав повод злоязычному кн. А.С. Меншикову построить из фамилии министра каламбур: «Министерству просвещения дали сразу и шах и мат ».

Высшую школу реакция придавила так же, как и среднюю. В 1835 г. был принят новый университетский устав, который лишил университеты былой (с 1804 г.) автономии. Отныне хозяевами университетов стали правительственные чиновники - попечитель учебного округа (им часто по совместительству был генерал-губернатор) и министр, правомочный назначать и увольнять профессоров по своему усмотрению. Внутри каждого университета влиятельной и устрашающей фигурой стал инспектор - он, согласно министерской инструкции, должен был иметь «особенный и ближайший надзор за нравственностью» (т. е. благонамеренностью) студентов.

В борьбе с просвещением николаевские охранители руководствовались не только рассудком, но и эмоциями, которые были под стать их взглядам. Л.В. Дубельт, например, при одном упоминании имени Герцена буквально зверел, приговаривая: «У меня три тысячи десятин жалованного леса, и я не знаю такого гадкого дерева, на котором бы я его повесил»[5]. Шеф жандармов А.Ф. Орлов, провожая за границу друга, наставлял его: «Когда будешь в Нюрнберге, подойди к памятнику Гутенбергу - изобретателю книгопечатания и от моего имени плюнь ему в лицо. Все зло на свете пошло от него». Николай i не давал таких напутствий, но в ненависти к печатному слову он мог переплюнуть своего шефа жандармов. Самый дух николаевского царствования верно схвачен в реплике Фамусова из грибоедовского «Горя от ума»: «Уж коли зло пресечь, забрать все книги бы, да сжечь!»

Словом, реакция наступала при Николае I повсеместно и всеохватно, стремясь подавить не только прямое сопротивление, но и любое прекословие абсолютной власти монарха. Это и был «апогей самодержавия».

Реформы Николая I

Итак, Николай I стремился сохранить и упрочить самодержавно-крепостнический строй, полагаясь на грубую силу. Однако время от времени с той же целью он допускал и отдельные «послабления», чтобы, во-первых, благообразить государственный порядок в стране и, во-вторых, «упорядочить» отношения в ней, т. е. ослабить антагонизм между помещиками и крестьянами. По /108/ смыслу и происхождению реформы Николая I отличались от реформ предыдущего и последующего царствований: если ранее Александр I лавировал между старым, феодальным, и новым, буржуазным, началами во всех (экономической, социальной, политической, духовной) сферах жизни россиян, а позднее Александр II уступал давлению нового, то Николай I укреплял старое (врачуя, ремонтируя и лакируя его) для того, чтобы успешнее противостоять новому.


Подобные документы

  • Либеральные реформы 1801-1815 гг. Отечественная война 1812 г., русско-французские отношения. Война с Францией, характеристика последствий. Консервативный период правления Александра I. Формирование Негласного комитета. Направления реакционной политики.

    контрольная работа [27,3 K], добавлен 30.12.2012

  • Россия и мир в конце XVIII-начале XIX веков. Попытки государственных реформ Александра I. Внешняя политика. Преобразования в образовательной сфере. Россия в войне 1812 года. Движение декабристов. Союз спасения и благоденствия. Южное и северное общества.

    контрольная работа [30,3 K], добавлен 26.06.2008

  • Справедливая национально-освободительная война России против напавшей на нее наполеоновской Франции. Великие русские полководцы: Кутузов, Багратион, Давыдов, Бирюков, Курин и Дурова. Отечественная война 1812 года и ее роль в общественной жизни России.

    реферат [43,8 K], добавлен 03.06.2009

  • Отечественная война 1812 года между Россией и армией Наполеона Бонапарта: политическая ситуация и причины; вооружённые силы и стратегические планы сторон; Смоленское сражение, Бородино, Тарутинский маневр; партизанское движение. Гибель "Великой армии".

    презентация [1,8 M], добавлен 22.03.2011

  • Внешняя политика России в первой половине XIX века. Отечественная война 1812 года. Внешнеполитический курс Николая I. Восточная война 1853-1855 гг. Внешняя политика Александра II. Русско-турецкая война 1877-78 гг. Внешняя политика России конца XIX века.

    курсовая работа [63,7 K], добавлен 07.05.2009

  • Русь в древности. Эволюция российской государственности в XII-XVI вв. Формирование российского абсолютизма в XVII-XVIII вв. Россия в XIX веке: поиски путей развития. Россия в начале XX в.: реформы и революции. Россия на пути современной модернизации.

    курс лекций [176,9 K], добавлен 25.02.2008

  • Военные действия в 1812 году между Россией и армией Наполеона Бонапарта. Политическая ситуация накануне войны. Основные причины войны: несоблюдение Россией континентальной блокады, обложение французских товаров пошлиной. Стратегические планы сторон.

    презентация [1,9 M], добавлен 26.02.2010

  • Общественная жизнь России при Николае I. Проекты реформы государственного строя России декабристов. Вступление на престол Александра II. Причины и экономические последствия Крымской войны 1853-1856 гг. Отмена крепостного права в России в 1861 году.

    презентация [4,7 M], добавлен 06.09.2013

  • Внутренняя и внешняя политика Александра I: реформирование министерств, Сената. Коренные преобразования М.М. Сперанского. Отечественная война 1812 года. Восстание декабристов. Пoлитичecкиe пpoгpaммы дeкaбpиcтoв. Царствование Николая I и его политика.

    реферат [31,8 K], добавлен 20.11.2008

  • Западная Европа и Россия в 18 веке. Экономическое развитие стран Европы. Начало промышленного переворота в Англии. Сельское хозяйство. Сдвиги в социальной структуре. Россия в 18 веке. Россия при Петре Великом. Петр I и процесс европеизации России.

    реферат [43,6 K], добавлен 21.04.2002

Работы в архивах красиво оформлены согласно требованиям ВУЗов и содержат рисунки, диаграммы, формулы и т.д.
PPT, PPTX и PDF-файлы представлены только в архивах.
Рекомендуем скачать работу.