Ж-П. Сартр "Экзистенциализм – это гуманизм"

Сущность понятия "экзистенциализм". Два смысла слова "субъективизм". Типы морали в работе Понж. Общее понятие про квиетизм. Абсолютность картезианского действия. Искусство и мораль, из взаимосвязь. Гуманизм в рассказе Кокто "В 80 часов вокруг света".

Рубрика Философия
Вид статья
Язык русский
Дата добавления 16.05.2012
Размер файла 35,0 K

Отправить свою хорошую работу в базу знаний просто. Используйте форму, расположенную ниже

Студенты, аспиранты, молодые ученые, использующие базу знаний в своей учебе и работе, будут вам очень благодарны.


Подобные документы

  • Экзистенциализм - крупнейшее направление философии XX века. Особенности возникновения и сущность, основные черты, понятия, концепции. Французский экзистенциализм как гуманистическое философское учение о противопоставлении человека и остального мира.

    реферат [25,5 K], добавлен 24.04.2009

  • Понятие и разновидности экзистенциализма: религиозный и атеистический, его гуманизм. Определение сущности человека экзистенциалистами, субъективная трактовка. Характеристика основных экзистенциалов Сартром: тревога, заброшенность, отчаяние человека.

    реферат [15,1 K], добавлен 26.07.2010

  • Характеристика экзистенциализма. Социальное и индивидуальное бытие. Секулярный и трансцендентный экзистенциализм. Проблема свободы и ответственности. Представители философии экзистенциализма: Серен Кьеркегор, Хайдеггер Мартин, Ясперс Карл, Сартр Жан-Поль.

    реферат [38,7 K], добавлен 27.06.2008

  • Философ, общественный деятель, писатель, драматург, эссеист, педагог Жан-Поль Сартр. Экзистенциализм или философия существования. Основные положения труда "Бытие и ничто". Сартровский роман "Тошнота" как образец и символ экзистенциалистской литературы.

    реферат [38,3 K], добавлен 17.12.2010

  • Экзистенциализм, или философия существования. Экзистенциализм о существовании человека в мире. Экзистенциальное понимание свободы в философии Ж.-П. Сартра, М. Хайдеггера, К. Ясперса, Н.А. Бердяева, М. Бубера. Экзистенциализм о смысле жизни человека.

    контрольная работа [30,9 K], добавлен 16.01.2008

  • Гуманизм как система взглядов и как направление общественной мысли. Исторический аспект в развитии понятия в обществе. Понятие гуманизма в рамках отечественной философской науки. Гуманизм, гуманность и гуманизация, гуманитарная культура педагога.

    реферат [18,5 K], добавлен 28.07.2010

  • Экзистенциализм Жана Поля Сартра, его теории о бытии. Философия Альбера Камю, концепция абсурда. Представители "театра абсурда" в 50-е годы во Франции. Экзистенциальные идеи в искусстве и литературе. Интуитивизм и концепция творчества в экзистенциализме.

    реферат [35,2 K], добавлен 16.12.2013

  • Уникальность человеческого бытия. Идейные истоки экзистенциализма. Религиозный и атеистический экзистенциализм. Философия Карла Ясперса, Мартина Хайдеггера, Жана-Поля Сартра, Альбера Камю и Габриэля Марселя. Немецкий и французский экзистенциализм.

    реферат [58,7 K], добавлен 10.10.2011

  • Экзистенциализм, или философия существования: предпосылки и истоки возникновения учения. Представители экзистенциализма: Серен Кьеркегор, Мартин Хайдеггер, Карл Ясперс, Альбер Камю, Жан Поль Сартр, Габриэль Оноре Марсель, Н.А. Бердяев.

    реферат [66,9 K], добавлен 18.11.2007

  • Основные направления развития философии XX-го века. Формирование экзистенциализма в первой половине XX века. Проблема поиска смысла жизни человека, постижения ее сущности. Свобода глазами экзистенциалистов. Религиозный и атеистический экзистенциализм.

    презентация [871,0 K], добавлен 19.12.2016

Размещено на http://www.allbest.ru/

Ж-П. Сартр «Экзистенциализм - это гуманизм» (1946 г.)

экзистенциализм мораль субъективизм квиетизм

Я хотел бы выступить здесь в защиту экзистенциализма от целого ряда упреков, высказанных по адресу этого учения.

Прежде всего, экзистенциализм обвиняют в том, будто он призывает погрузиться в квиетизм отчаяния, так как раз никакая проблема вообще неразрешима, то не может быть и никакой возможности действия в этом мире. Следовательно, в конечном итоге остается лишь созерцание, а поскольку созерцание - роскошь, это снова приводит нас к буржуазной философии. Таковы, главным образом, обвинения со стороны коммунистов.

С другой стороны, нас обвиняют в том, что мы подчеркиваем человеческую низость, показываем всюду грязное, темное, липкое и пренебрегаем многим приятным и красивым, пренебрегаем светлой стороной человеческой натуры. Так, например, критик, стоящий на позициях католицизма, г-жа Мерсье - обвиняла нас в том, что мы забыли об улыбке ребенка. Те и другие упрекают нас в том, что мы забыли о солидарности людей друг с другом, что мы смотрим на человека как на изолированное существо, и это происходит в значительной степени потому, что мы исходим, как заявляют коммунисты, только из субъекта, из картезианского «я мыслю», то есть опять-таки из такого момента, когда человек постигает себя в одиночестве, и это нам будто бы отрезает путь к солидарности с людьми, которые находятся вне «я» и которых нельзя постичь посредством cogito.

Со своей стороны христиане упрекают нас еще и в том, что мы отрицаем реальность и значение человеческих поступков, так как если мы уничтожим заповеди и вечные ценности, то исчезнет всякое сдерживающее начало, всякий сможет поступать, как ему вздумается, и никто не сможет осудить со своей точки зрения взгляды и поступки других людей.

Именно на все эти обвинения я и постараюсь здесь ответить; именно поэтому я и озаглавил эту небольшую работу «Экзистенциализм - это гуманизм». Многих, вероятно, удивит, что здесь говорится о гуманизме. Попробуем разобраться, в каком смысле мы его понимаем. Во всяком случае, мы можем сказать с самого начала, что под экзистенциализмом мы понимаем такое учение, которое делает возможным человеческое существование и которое, кроме того, утверждает, что всякая истина и всякое действие предполагают некоторую среду и человека - субъекта.

Основное обвинение, которое нам предъявляют, состоит, как известно, в том, что мы делаем ударение на дурной стороне человеческой жизни. Мне рассказывали недавно об одной даме, которая, когда ей случалось, нервничая, обмолвиться грубым выражением, извиняясь, заявляла: «Кажется, я становлюсь «экзистенциалисткой». Следовательно, экзистенциализм отождествляют со всем отвратительным. Поэтому нас объявляют натуралистами. Но если мы действительно ими являемся, то удивительно, что мы пугаем и шокируем гораздо больше, чем пугает и вызывает отвращение в наши дни натурализм в собственном смысле слова. Человек, который спокойно воспринимает такие романы Золя, как «Земля», испытывает отвращение, читая экзистенциалистские романы; человек, ссылающийся на народную мудрость, которая весьма пессимистична, находит, что мы еще более пессимистичны. А между тем, существуют ли более жестокие истины, чем «своя рубашка ближе к телу» или «собака любит палку». Есть много изречений, которые можно было бы привести по этому поводу. И все они говорят одно и то же: не надо бороться с установленной властью; против силы не пойдешь; выше себя не прыгнешь; все, что не входит в традиции, это - романтика; всякая попытка, не опирающаяся на пережитый опыт, обречена на неудачу; а опыт показывает, что люди всегда идут книзу, что для того, чтобы их удержать, нужно нечто твердое, иначе воцарится анархия. И однако, те самые люди, которые твердят эти пессимистические поговорки, которые заставляют всякий раз, когда они видят какой-нибудь отвратительный поступок: «Да, таков человек!» - и которые живут этими «реалистическими идеями», эти же люди упрекают экзистенциализм в том, что он слишком мрачен, и притом так упрекают, что иногда спрашиваешь себя: не за то ли они им недовольны, что он, наоборот, слишком оптимистичен? Что в сущности, пугает в этом учении, которое я пытаюсь здесь изложить? Не тот ли факт, что оно предоставляет человеку возможность выбора? Чтобы это выяснить, надо рассмотреть вопрос в строго философском плане.

Итак, что называют экзистенциализмом?

Большинство людей, пользующихся этим словом, оказалось бы в большом затруднении, если бы им пришлось его объяснить, ибо ныне, когда оно стало модным, экзистенциалистами подчас объявляют и музыкантов и художников. Один хроникер в «Кларте» тоже подписывается «Экзистенциалист». Это слово приобрело ныне такой широкий и пространный смысл, что оно, по сути говоря, больше не означает ровным счетом ничего. Похоже на то, что за неимением авангардного учения, вроде сюрреализма, люди, падкие на скандал и жаждущие движения, обращаются к философии экзистенциализма, которая, впрочем, в этом отношении не может им ничего дать. В действительности это исключительно строгое учение, меньше всего претендующее на скандальную известность и сугубо предназначенное для специалистов и философов. Тем не менее его можно легко определить.

Дело несколько усложняется тем, что есть два вида экзистенциалистов: во-первых, христианские экзистенциалисты, исповедующие католицизм, к которым я отношу Ясперса и Габриэля Марселя; и, во-вторых, экзистенциалисты-атеисты, к которым относится Хайдеггер и французские экзистенциалисты, в том числе и я сам. Тех и других объединяет лишь то, что существование, как они считают, предшествует сущности, или, если хотите, что нужно исходить из субъекта. Что, собственно, следует под этим понимать?

Возьмем предмет, изготовленный человеческими руками, например книгу или нож для разрезания бумаги. Этот предмет был сделан ремесленником, который руководствовался при этом определенным понятием, а именно понятием ножа, а также заранее известной техникой производства, которая входит в это понятие и представляет собой, в сущности, рецепт изготовления. Таким образом, нож является предметом, который, с одной стороны, производится определенным способом и который, с другой стороны, приносит определенную пользу. Нельзя представить себе человека, который бы изготовлял этот нож, не зная, на что он нужен. Следовательно, мы можем сказать, что у ножа сущность, то есть сумма приемов и качеств, которые позволяют его изготовить и определить, предшествуют существованию. И таким образом обусловлено наличие здесь, передо мной, данного ножа или данной книги. Мы здесь имеем дело с техническим взглядом на мир, согласно которому можно сказать, что изготовление предшествует существованию.

Когда мы представляем себе бога-творца, этот бог большей частью употребляется своего рода ремесленнику высшего порядка. Какое бы учение мы не взяли - будь то Декарта или Лейбница, - везде предполагается, что воля более или менее следует за разумом или по крайней мере ему сопутствует и что бог, когда он творит, хорошо знает, что он творит. Таким образом, понятие «человек» в божественном разуме аналогично понятию «нож» в разуме ремесленника. И бог создает человека по определенному способу и по определенному замыслу, в точности так же, как ремесленник изготавливает нож в соответствии с его определением и техникой производства. Так индивидуальный человек осуществляет замысел, содержащийся в божественном разуме.

В XVIII столетии философы-атеисты отбрасывают понятие бога, но не отбрасывают идею о том, что сущность предшествует существованию. Эту идею мы встречаем повсюду - у Дидро, у Вольтера и даже у Канта. Человек обладает некой человеческой природой. Эта человеческая природа, которая является понятием человека, имеется у всех людей. А это означает, что каждый отдельный человек - лишь частный случай общего понятия «человек». У Канта из этой всеобщности вытекает, что как житель лесов, естественный человек, так и буржуа подводятся под одно определение, обладают одними и теми же основными качествами. Следовательно, и здесь тоже сущность человека предшествует тому историческому существованию, которое мы встречаем в действительности.

Атеистический экзистенциализм, представителем которого являюсь я, более последователен. Он учит, что если бога не существует, то есть по крайней мере одно такое существо, у которого существование предшествует сущности, существо, которое начинает существовать прежде, чем его можно определить каким-нибудь понятием. Этим существом и является человек, или, как говорит Хайдеггер, человеческая реальность.

Что означает здесь, это существование предшествует сущности? Это значит, что человек сначала существует, оказывается, появляется в мире и только потом он определяется. В представлении экзистенциалиста человек потому не поддается определению, что он первоначально ничего собой не представляет. Он станет человеком лишь позже и станет таким человеком, каким он сам себя сделает. Таким образом, нет человеческой природы, как нет и бога, который бы ее изобрел. Но человек не только таков, каким он себя представляет, но таков, каким он проявит волю стать (tel gu il se veut), и поскольку он представляет себя после того, как уже начал существовать, и проявляет волю после этого порыва к существованию, то человек есть лишь то, что он сам из себя делает. Таков первый принцип экзистенциализма. Это и есть то, что называют субъективизмом, за который нас как раз и упрекают. Но что мы хотим этим сказать, кроме того, что человек обладает большим достоинством, нежели камень или стол? Ведь мы говорим, что человек существует сначала, то есть что человек - это существо, которое устремляется навстречу будущему и сознает, что оно себя проектирует в будущее (se projeter dans I avenir). Человек - это прежде всего замысел, который живет своей собственной жизнью, вместо того, чтобы быть мхом, плесенью или цветной капустой. Ничто не существует до этого замысла, ничего нет на сверхчувственном небе, и человек станет прежде всего тем, чем он запроектировал быть. Но не тем, чем он пожелает быть. Так как под желанием мы обычно понимаем сознательное решение, которое у большинства из нас появляется лишь после того, как человек из себя уже что-то сделал. Я могу захотеть вступить в партию, написать книгу, жениться, однако все это лишь проявление более первоначального, более стихийного выбора, чем-то, что обычно называют волей. Но если действительно существование предшествует сущности, то человек ответствен за то, что он есть. Таким образом, первым делом экзистенциализм делает каждого человека собственником того, что он есть, и возлагает на него полную ответственность за его существование.

Но когда мы говорим, что человек ответствен за себя, то это не значит, что он отвечает только за свою собственную личность. Он отвечает за всех людей. Слово «субъективизм» имеет два смысла, и наши противники играют на этих двух смыслах. Субъективизм означает, с одной стороны, что индивидуальный субъект сам себя выбирает, и, с другой стороны невозможность для человека выйти за рамки субъекта. Именно второй смысл и есть глубокий смысл экзистенциализма. Когда мы говорим, что человек себя выбирает, мы подразумеваем, что выбирает себя каждый из нас, но этим мы хотим также сказать, что, выбирая себя, он выбирает всех людей. Действительно, нет ни одного такого нашего действия, которое, создавая из нас человека, каким мы хотим быть, не создавало бы в то же время образ человека, такого, каким он, по нашим представлениям должен быть. Выбор того или другого означает в то же время утверждение ценности того, что мы выбираем, так как мы ни в коем случае не можем выбрать дурное. То, что мы выбираем, - это всегда хорошее. Но ничего не может быть хорошим для нас, не будучи хорошим для всех. Если же существование предшествует сущности и если мы хотим существовать одновременно с тем, как мы формируем наш образ, то этот образ действителен для всех и для нашей эпохи в целом. Таким образом, наша ответственность гораздо более велика, чем мы могли бы предполагать, так как она распространяется на все человечество. Если я, например, рабочий и я решаю вступить в христианский профсоюз, а не в коммунистическую партию, если я этим вступлением хочу показать, что покорность судьбе - это наиболее подходящее для человека решение, что царство человека не на земле, то это не только мое личное дело: я хочу быть покорным ради всех и, следовательно, мой поступок затрагивает (engage) человечество в целом. Возьмем более индивидуальный случай. Я хочу, например, жениться и иметь детей. Даже если эта женитьба зависит единственно от моего положения, или моей страсти, или моего желания, я тем самым толкаю не только себя самого, но и все человечество на путь моногамии. Я, следовательно, ответствен за себя самого и за всех, и я создаю определенный образ человека, который я выбираю. Выбирая себя, я выбираю человека вообще.

Вышесказанное дает нам возможность понять, что скрывается за таким громкими словами, как «тревога», «покинутость», «отчаяние». Как вы увидите, в них заложен чрезвычайно простой смысл. Во-первых, что понимается под тревогой (angoisse)? Экзистенциалисты часто говорят, что человек - это тревога. А это означает, что человек, который на что-то решается (sengage) и который сознает, что он не только тот, кем он решает быть, но еще и законодатель, выбирающий одновременно с собой и все человечество, не может избежать чувства своей полной и серьезной ответственности. Правда, многие не проявляют чувства тревожного беспокойства; но мы считаем, что эти люди скрывают от себя свою тревогу, что они от нее бегут. Несомненно, многие люди полагают, что их действия касаются лишь их самих, а когда им говоришь: а что, если бы все так поступали? - они пожимают плечами и отвечают: но ведь все так не поступают. Однако на самом деле следует всегда себя спрашивать: а что произошло бы, если бы все так поступали? От этой беспокоящей мысли можно уйти лишь при наличии некоторой недобросовестности. Тот, кто лжет и оправдывает себя тем, что все так не поступают, - не в ладах со своей совестью, так как факт лжи означает, что лжи придается значение универсальной ценности. Тревога появляется даже тогда, когда она замаскирована. Это та самая тревога, которую Кьеркегор называл тревогой Авраама. Вы знаете эту историю. Ангел приказал Аврааму принести в жертву своего сына. Все обстоит хорошо, если это на самом деле ангел пришел и сказал: ты - Авраам и ты пожертвуешь своим сыном. Но каждый вправе себя спросить: действительно ли это ангел и действительно ли я Авраам? Что мне это докажет? У одной сумасшедшей были галлюцинации: с ней говорили по телефону и давали ей приказания. Врач спросил ее: «Но кто же с вами разговаривает?» А в самом деле, что ей доказывало, что это был бог? Если ко мне придет ангел, что докажет, что это на самом деле ангел? И если я услышу голоса, что докажет, что они с неба, а не из ада, или из подсознания, или же являются следствием патологического состояния? Что докажет, что они обращаются именно ко мне? Что доказывает, что я действительно предназначен для того, чтобы навязать человечеству мою концепцию доказательства, никакого знамения, чтобы в этом убедиться. Если ко мне обратится голос, то только я буду решать, является ли этот голос голосом ангела. Если я сочту данный поступок хорошим, так это именно я, а не кто-нибудь другой решу, что этот поступок хороший, а не плохой. Ничто не говорит за то, что я должен быть Авраамом, и тем не менее на каждом шагу я вынужден совершать поступки, служащие примером для других. Для каждого человека все происходит так, как будто глаза всего человечества направлены на него и все человечество сообразует свои действия с его поступками. И каждый человек должен себе говорить: действительно ли я тот, кто имеет право действовать так, чтобы человечество брало пример с моих поступков? Если же он не говорит себе этого, значит, он скрывает от себя свою тревогу. Речь идет здесь не о таком чувстве, которое ведет к квиетизму, к бездействию. Это просто тревожное беспокойство, известное всем, кто нес на себе какую-нибудь ответственность. Когда, например, военачальник берет на себя ответственность, отдавая приказ об атаке и посылая некоторое количество людей на смерть, то, значит, он решает это сделать и, в сущности решает один. Правда, имеются приказы свыше, но у них слишком широкий смысл, который требует определенного истолкования. Это истолкование исходит от него, и от этого истолкования зависит жизнь десяти, четырнадцати или двадцати человек. Он не может не испытывать, принимая решение, определенного чувства тревоги. Эта тревога известна всем начальникам. Однако она не мешает им действовать, а, наоборот, является условием их действия, так как она предполагает, что они рассматривают множество разных возможностей, и, когда они выбирают из них одну, они сознают, что она имеет ценность лишь постольку, поскольку выбрана. Этот вид тревоги, которую как раз и описывает экзистенциализм, объясняется, кроме того, как мы увидим, прямой ответственностью по отношению к другим людям, которых она затрагивает. Это не перегородка, отделяющая нас от действия, - наоборот, она является частью самого действия.

Говоря же о «покинутости» (излюбленное выражение Хайдеггера), мы хотим сказать только то, что бога не существует и что отсюда надо сделать все выводы. Экзистенциализм резко противостоит распространенному типу светской морали, которая стремится отбросить бога с наименьшими потерями. Когда около 1880 года некоторые французские профессора пытались выработать светскую мораль, они заявляли примерно следующее: «Бог - это бесполезная и дорогостоящая гипотеза, и мы ее отбрасываем. Однако для того, чтобы существовала мораль, общество, цивилизованный мир, необходимо, чтобы некоторые ценности принимались всерьез и считались существующими а priori. Должна признаваться априорно необходимость быть честным, не лгать; не бить жену, иметь детей и т.д. Мы произведем, стало быть, небольшую работу, которая покажет, что эти ценности все же существуют в сверхчувственном мире, несмотря на то, что бога нет». Иначе говоря, если даже бога и нет, то от этого ничего не изменится (это, мне кажется, тенденция всего этого течения, которое во Франции называют радикализмом). Мы сохраним те же нормы честности, прогресса, гуманности, только бог превратиться в устаревшую гипотезу, которая спокойно, сама собой отомрет.

Экзистенциалисты, наоборот, считают очень удобным, что бога не существует, так как вместе с ним исчезает всякая возможность найти какие-либо ценности в сверхчувственном мире. Не может быть больше добра а priori, так как нет бесконечного и совершенного разума, чтобы его мыслить. И нигде не записано, что добро существует, что нужно быть честным, что нельзя лгать, и это именно потому, что мы находимся в такой плоскости, где есть только люди. Достоевский как-то писал, что если бы бога не было, то все было бы позволено. Это и есть исходный пункт экзистенциализма. В самом деле, все позволено, если бога не существует. И следовательно, человек покинут, беспомощен, потому что ни в себе, ни вовне ему не на что опереться. Прежде всего, у него нет оправданий. Действительно, если существование предшествует сущности, то ссылкой на раз навсегда данную человеческую природу ничего нельзя объяснить. Иначе говоря нет детерминизма, человек свободен, человек - это свобода. С другой стороны, если бога не существует, мы не имеем перед собой каких-либо моральных ценностей или повелений, которые оправдывают наши поступки. Таким образом, ни позади, ни впереди нас - в светлом царстве ценностей - мы не имеем ни оправданий, ни извинений. Мы одиноки, и нам нет извинений. Это и есть то, что я выражаю словами: человек осужден быть свободным. Осужден, потому что он не сам себя создал, и все-таки свободен, потому что, однажды попав в мир, он ответствен за все, что делает. Экзистенциалисты не верят во всесилие страсти. Они никогда не считают, что благородная страсть - это всесокрушающий поток, который неумолимо толкает человека на совершение определенных поступков и может поэтому служить оправданием. Они считают, что человек ответствен за свои страсти. Экзистенциалисты не считают также, что человек может найти поддержку на земле в виде какого-либо знака, знамения, который поможет ему ориентироваться. По их мнению, человек сам расшифровывает знамения, как ему вздумается. Они считают, следовательно, что человек, не имеющий никакой поддержки и никакой помощи, осужден на то, чтобы на каждом шагу создавать в своем представлении человека. В одной своей замечательной статье Понж писал: «Человек - это будущее человека». И это совершенно верно. Только не следует понимать под этим, что это будущее предначертано на небесах и что оно открыто богу, так как в подобном случае это уже не будущее. Не это выражение правильно, если его понимать в том смысле, что, каким бы ни появился человек, у него всегда впереди есть неизведанное будущее, которое его ожидает. А это означает, что человек покинут. Чтобы лучше объяснить, что такое покинутость, я сошлюсь на пример одного из моих учеников, который пришел ко мне при следующих обстоятельствах. Его отец поссорился с его матерью. Его старший брат был убит во время наступления немцев в 1940 году. И этот юноша с немного примитивными, с благородными чувствами хотел за него отомстить. Его мать, очень опечаленная полуизменой своего мужа и смертью своего старшего сына, жила с ним одна и видела в нем единственное свое утешение. Перед этим юношей в тот момент стоял выбор: или уехать в Англию и поступить в вооруженные силы Сражающейся Франции, что значил покинуть свою мать, или же остаться с матерью и помогать ей жить. Он хорошо понимал, что его мать живет им одним и что его исчезновение, а быть может, и смерть ввергнет ее в отчаяние. Вместе с тем он сознавал, что в отношении матери каждое его действие имеет положительный, конкретный результат в том смысле, что помогает ей жить, тогда как каждое его действие, предпринятое для того, чтобы поехать сражаться, неопределенно, двусмысленно. Оно может не оставить никакого следа и не принести никакой пользы: например, на пути в Англию, проезжая через Испанию, он может на бесконечно долгое время застрять в каком-нибудь испанском лагере; он может приехать в Англию или в Алжир и попасть в штаб писарем. Следовательно, он имел перед собой два совершенно различных типа действий: один тип - конкретные и немедленные действия, но направленные на отдельную личность; другой тип - действия, направленные на несравненно более широкое общественное целое, на всю нацию, но имеющие именно поэтому неопределенный, двусмысленный характер и могущие быть прерванными по дороге. В то же время он колебался между двумя типами морали. С одной стороны - мораль симпатии, личной преданности, с другой стороны - мораль более широкая, но, может быть, менее действенная. Нужно было выбрать одну из двух. Кто мог помочь ему сделать этот выбор? Христианское учение? Нет. Христианское учение говорит: будьте милосердны, любите ближнего, жертвуйте собой ради другого, выбирайте самый тяжелый путь и т.д. и т.п. Но какой из них самый тяжелый? Кого нужно возлюбить, как брата своего, - воина или мать? Как принести больше пользы: сражаясь вместе с другими - польза не вполне определенная - или же - вполне определенная польза - помогая жить определенному существу? Кто может это решить а prioiri? Никто. Никакая писаная мораль не может этого сказать. Кантианская мораль гласит: никогда не рассматривай других людей как средство, а лишь как цель. Прекрасно. Если я останусь с матерью, я буду видеть в ней цель, а не средство. Но тем самым я рискую видеть средство в тех людях, которые борются вокруг меня. И соответственно, если я присоединюсь к тем, кто борется, я их буду рассматривать как цель, но тем самым я рискую видеть средство в своей матери.

Если ценности неопределенны и ели они все слишком широки для данного конкретного случая, который мы рассматриваем, нам остается лишь довериться нашим инстинктам. Это и попытался сделать наш молодой человек. Когда он встретился со мной, он сказал: «В сущности, главное - это чувство. Мне следовало бы выбрать то, что меня действительно толкает в определенном направлении. Если я чувствую, что я достаточно люблю свою мать, чтобы пожертвовать ради нее всем остальным - жаждой мести, жаждой действия, приключений, - то я останусь с ней. Если же, наоборот, я чувствую, что моя любовь к матери недостаточна, тогда я уеду». Но как оценить силу какого-нибудь чувства? Что определяет силу его чувства к матери? Именно тот факт, что он остается ради нее. Я могу сказать: «Я люблю этого человека достаточно сильно, чтобы пожертвовать ради него данной сумой денег». Но я могу это сказать лишь в том случае, если я это уже сделал. Я могу сказать: «Я достаточно люблю свою мать, чтобы остаться с ней» - в том случае, если я с ней остался. Я могу определить силу данного чувства лишь тогда, когда я уже совершил поступок, который выражает и определяет это чувство. Если же я хочу, чтобы чувство оправдывало мой поступок, я отказываюсь в порочном кругу.

С другой стороны, как хорошо сказал Андре Жид, чувство, которое изображают, и чувство, которое испытывают, почти неразличимы. Решить, что я люблю свою мать, и остаться с ней или разыграть комедию и тоже остаться - это почти одно и то же. Другими словами, чувство создается из поступков, которое мы совершаем. Я не могу, следовательно, обратиться к моему чувству, чтобы им руководствоваться. А это значит, что я не могу ни искать в самом себе такого истинного состояния, которое побудит меня к действию, ни требовать от какой-либо морали нормы, дающие мне возможность действовать. Однако, возразите вы, ведь он же обратился за советом к профессору. Дело в том, что, когда вы идете за советом например к священнику, значит, вы выбрали этого священника и, в сущности, вы уже более или менее представляли себе, что он вам посоветует. Иными словами, выбрать советчика - это опять-таки решиться на что-то самому. Вот вам доказательство: если вы христианин, вы скажете: посоветуйтесь со священником. Но есть священники-коллаборационисты, священники-аттантисты священники - участники движения Сопротивления. Так кого ж из них выбрать? И если юноша останавливает свой выбор на священнике - участнике движения Сопротивления или священнике-коллаборационисте, то он уже решил, какого рода совет он получит. Так, приходя ко мне, он уже знал, какой ответ я ему дам. А я мог дать лишь один совет: вы свободны, выбирайте, то есть изобретайте. Никакая всеобщая мораль вам не укажет, что нужно делать; в мире нет знамений. Католики возразят, что знамения есть. Допустим, что так. Но и в этом случае я сам решаю, какой смысл они имеют. Находясь в плену, я познакомился с одним довольно примечательным человеком - иезуитом. Он вступил в иезуитский орден следующим образом. В течение жизни он претерпел целый ряд весьма крупных неудач. Еще ребенком он потерял отца, который оставил его бедняком. Он получал стипендию в церковном учебном заведении, где ему постоянно напоминали, что он принят из милосердия. Затем он не получал многих почетных наград, которые так нравятся детям. Позже, в возрасте около 18 лет, он потерпел неудачу в любви. И наконец, в 22 года он провалился с военной подготовкой - факт сам по себе пустяковый, но явившийся именно той каплей, которая переполнила чашу. Этот юноша мог, следовательно, считать, что ему ничто не удалось; это было знамение, но чего? Он мог замкнуться в себе или предаться отчаянию. Однако он решил - и очень удачно для себя, - что это знамение того, что он создан не для мирских успехов, что ему доступны только успехи на поприще религии, святости, веры. Он увидел, следовательно, в этом перст божий и вступил в орден. Кто не видит, что решение относительно смысла знамения было принято им самим, совершенно самостоятельно? Из этого ряда неудач можно было сделать совсем другой вывод: например, что лучше стать плотником или революционером. Следовательно, он несет полную ответственность за расшифровку знамения. Покинутость означает, что мы сами выбираем наше бытие. Покинутость связана с тревогой.

Что же касается отчаяния, то этот термин имеет чрезвычайно простой смысл. Он означает, что мы будем ограничиваться в наших расчетах лишь тем, что зависит от нашей воли, или той суммой вероятностей, которые делают возможным наше действие. Когда чего-нибудь хотят, в этом всегда есть элемент вероятности. Я могу рассчитывать на посещение друга. Этот друг приедет на поезде или на трамвае. А это предполагает, что поезд придет в назначенное время или что трамвай не сойдет с рельсов. Я остаюсь в области возможностей. Но рассчитывать на возможности следует лишь настолько, насколько наши действия допускают все эти возможности. Как только рассматриваемые мною возможности перестают строго соответствовать моим действиям, я должен перестать ими интересоваться, потому что никакой бог и никакое провидение не могут приспособить мир и его возможности к моей воле. В сущности, когда Декарт писал: «победить скорее себя, чем мир», то этим он хотел сказать то же самое: действовать без надежды. Марксисты, с которыми я разговаривал, возражали: «В ваших действиях, которые, очевидно, будут ограничены вашей смертью, вы можете рассчитывать на поддержку со стороны других людей. Это значит - рассчитывать, во-первых, на то, что другие люди сделают для помощи вам в другом месте - в Китае, в России, и в то же время на то, что они сделают позже, после вашей смерти, для того чтобы продолжить ваши действия и довести их до завершения, то есть до революции. Вы даже должны на это рассчитывать, иначе вы морально не оправданы». Я же на это отвечаю, что я всегда буду рассчитывать на товарищей по борьбе в той мере, в какой эти товарищи участвуют вместе со мной в общей конкретной борьбе, связаны единством партии или группировки, которую я более или менее могу контролировать, то есть я состою в ней активным членом и мне известны ее действия в любой момент. И вот при таких условиях рассчитывать на единство и на волю этой партии - это все равно что рассчитывать на то, что трамвай придет вовремя или что поезд не сойдет рельсов. Но я не могу рассчитывать на людей, которых я не знаю, основываясь на человеческой доброте или же на заинтересованности человека в общественном благе. Ведь человек свободен, и нет никакой человеческой природы, на который я мог бы основывать свои расчеты. Я не знаю, какая судьба постигнет русскую революцию. Я могу лишь восхищаться ею и взять ее за образец в той мере, в какой я сегодня вижу, что пролетариат играет в России роль, какую он не играет ни в какой другой стране. Но я не могу утверждать, что она обязательно приведет к победе пролетариата.

Я должен ограничиваться тем, что я вижу. Я не могу быть уверен, что товарищи по борьбе продолжают мою работу после моей смерти, чтобы довести ее до максимального совершенства, поскольку эти люди свободны и будут завтра свободно решать, чем должен быть человек. Завтра, после моей смерти одни, может быть, решат установить фашизм, а другие окажутся настолько трусливы и растеряны, что дадут им это сделать. Тогда фашизм станет человеческой истиной, и тем хуже для нас. В действительности все будет происходить так, как решит сам человек. Значит ли это, что я должен предаться бездействию? Нет. Сначала я должен решиться, а затем действовать по старой формуле: «Нет необходимости надеяться, для того чтобы что-либо предпринимать». Это не значит, что мы не следует вступать в ту или иную партию. Просто я не буду питать иллюзий, а буду делать то, что смогу. Например, возникает вопрос: будет ли успешным обобществление как таковое? Я об этом ничего не знаю. Я знаю, что я сделаю все, что будет в моих силах, для того чтобы он было успешным. Сверх этого я не могу рассчитывать ни на что.

Квиетизм - это позиция людей, которые говорят: другие могут сделать то, что не могу я. Учение, которое я излагаю, прямо противоположно квиетизму, ибо оно утверждает, что реальность лишь в действии. Оно даже идет дальше, заявляя, что человек есть не что иное, как собственный замысел. Он существует лишь постольку, поскольку он себя осуществляет. Он представляет собой, следовательно, не что иное, как совокупность своих поступков, не что иное, как свою жизнь. Отсюда понятно, почему наше учение внушает ужас некоторым людям. Ведь часто они утешают себя именно следующим образом: «Обстоятельства были против меня, я стою гораздо большего, чем то, чего я достиг. Правда, у меня не было большой дружбы, но это только потому, что я не встретил мужчину или женщину, которые были бы этого достойны. Я не написал очень хороших книг, но это потому, что у меня не было для этого свободного времени. У меня не было детей, которым я мог бы себя посвятить, но это потому, что я не нашел человека, с которым я мог бы вместе пройти жизнь. Во мне, стало быть, осталось неиспользованным множество способностей, склонностей и возможностей, которые могут быть использованы в любой момент и благодаря которым я стою значительно большего, чем можно было бы судить только на основании моих поступков». Однако в действительности, как считают экзистенциалисты, нет никакой возможности любви, кроме той, которая проявляется в действии; нет никакой возможности любви, кроме той, которая проявляется в какой-нибудь определенной любви. Нет никакого гения, кроме того, который выражает себя в произведениях искусства. Гений Пруста - это вся сумма произведений Пруста. Гений Расина - это ряд его трагедий. И вне этого нет ничего. Зачем говорить, что Расин мог бы написать еще одну трагедию, если он ее не написал? Человек вступает в жизнь и определяет свой облик, а вне этого облика нет ничего. Конечно, эта идея может показаться жестокой для тех, кто не преуспел в жизни, у кого неудачно сложилась жизнь. Но, с другой стороны, она заставляет людей понять, что только действительность идет в счет, что мечты, ожидания и надежды позволяют определить человека лишь как погибшую мечту, как обманутые надежды, как напрасные ожидания, то есть определить его отрицательно, а не положительно. Тем не менее, когда говорят: «Ты есть не что иное, как твоя жизнь», - это не значит, что, например, художника будут судить исключительно по его произведениям. Есть еще тысячи других факторов, которые помогают его определить. Мы хотим лишь сказать, что человек есть не что иное, как ряд его поступков, что он есть сумма, организация, совокупность отношений, их которых составляются эти поступки.

При этих условиях то, в чем нас обвиняют, - это, собственно, не пессимизм, а упрямый оптимизм. Если нам ставят в упрек наши литературные произведения, в которых мы выводим безвольных, слабых, трусливых, а иногда даже явно отрицательных людей, так это не только потому, что эти люди безвольны, слабы, трусливы или вообще отрицательны. Если бы мы заявили, как Золя, что они таковы в результате наследственности, в результате воздействия среды, общества, в результате определенной органической или психической обусловленности, люди бы успокоились и сказали: «Да, мы таковы, и с этим ничего не поделаешь». Но экзистенциалист, описывая труса, заявляет, что этот трус ответственен за свою трусость. Он таков не потому, что у него трусливое сердце, легкие или мозг. Он таков не вследствие своей физиологической организации, но потому, что он сам себя создал трусом своими поступками. Не бывает трусливого темперамента. Есть люди с различными темпераментами - как говорится, вялые и пылкие. Но человек вялый тем самым вовсе еще не является трусом, так как трусость возникает вследствие отречения или уступки. Темперамент - это еще не действие. Трус определяется на основе совершаемого поступка. Люди смутно чувствуют и пугаются, что трус, которого мы изображаем, виновен в том, что он трус. Люди хотели бы, чтобы трусами или героями рождались.

Одним из основных упреков, который чаще всего делают по адресу моей книги «Дороги свободы», является вопрос: как вы сделаете героями таких безвольных людей? Это возражение может вызвать только смех, ибо оно предполагает, что люди рождаются героями. И, собственно говоря, люди именно так и хотели бы думать: если вы родились трусом, то вы можете быть совершенно спокойны, вы не в силах ничего изменить, вы останетесь трусом все свою жизнь, что бы вы ни делали. Если вы родились героем, то вы можете быть также совершенно спокойны, вы останетесь героем всю свою жизнь, вы будете пить, как герой, и есть, как герой. Экзистенциалисты же утверждают, что трус делает себя трусом и что герой делает себя героем. Для труса всегда есть возможность не быть больше трусом, а для героя - перестать быть героем. Но в счет идет лишь полная перестройка, которая не достигается отдельным случаем или отдельным действием.

Итак, мы, кажется, ответили на ряд обвинений по адресу экзистенциализма. Вы видите, что экзистенциализм нельзя рассматривать ни как философию бездействия (квиетизм), ибо он определяет человека через его поступки, ни как пессимистическое описание человека. На самом деле нет более оптимистического учения, ибо каждый человек сам кует свою судьбу. Экзистенциализм - это не попытка отбить у человека охоту к действиям, ибо он говорит человеку, что надежда лишь в его действиях и что единственное, что позволяет человеку жить, - это действие. Следовательно, в этом плане мы имеем дело с моралью действия и решающего выбора. Однако на основании этих данных нас упрекают еще и в том, что мы замыкаем человека в рамках индивидуального субъекта. Но и здесь нас понимают совершенно неправильно. Действительно, наш исходный пункт - это бъективность отдельного человека. Причины этого - чисто философского порядка. Они вытекают вовсе не из того, что мы буржуа, а из того, что нам нужно учение, основывающееся на истине, а не ряде прекрасных теорий, которые обнадеживают, но не имеют под собой реального основания. В исходной точке не может быть никакой другой истины, кроме: «я мыслю, следовательно, я существую». Это - абсолютная истина сознания, постигающего себя самого. Любая теория, берущая человека вне этого момента, в котором он постигает себя, есть теория, отбрасывающая истину. Ибо вне этого картезианского cogito все предметы являются лишь вероятными, а учение о вероятностях, не опирающееся на определенную истину, падает в пропасть небытия. Для того чтобы определить вероятное, нужно обладать истинным. Следовательно, для того чтобы существовала какая-нибудь истина, нужна истина абсолютная. А абсолютная истина проста, легко достижима и доступна всем. Она состоит в том, чтобы постичь себя без посредствующего звена.

Далее, наша теория - единственная, признающая достоинство человека, то есть единственная, не делающая из человека объект. Всякий материализм приводит к тому, что люди, в том числе и сам философ, рассматриваются как предметы, то есть как совокупность определенных реакций, ничем не отличающуюся от совокупности качеств и явлений, которые образуют стол, или стул, или камень. Что же касается нас, то мы именно и хотим создать человеческое царство как совокупность ценностей, отличных от материального царства. Но субъект, который мы при этом постигаем истину, - не строго индивидуальный субъект, ибо, как мы показали, в cogito человек открывает не только себя самого, но и других людей. В противоположность философии Декарта, в противоположность философии Канта через «я мыслю» мы постигаем себя перед лицом другого, и другой так же достоверен для нас, как и мы сами. Таким образом, человек, постигающий себя через cogito, непосредственно обнаруживает вместе с тем и всех других людей, и притом как условие собственного существования. Он отдает себе отчет в том, что он не может обладать никакими качествами (в том смысле, в каком про человека говорят, что он остроумен, или зол, или ревнив), если только другие не признают их за ним. Для того чтобы выяить какую-либо истину о себе, я должен пройти через другого. Другой необходим для моего существования, так же, впрочем, как и для моего самопознания. При этих условиях обнаружение моего внутреннего мира обнаруживает мне в то же время и другого как некую свободу, находящуюся передо мной и которая мыслит и желает лишь за или против меня. Таким образом, мы тут же открываем целый мир, который мы назовем интер-субъектом. В этом мире человек и решает, чем является он и чем является другие.

Кроме того, если невозможно найти в каждом человеке такую универсальную сущность, как человеческая природа, то все же существует некая общность людей в положении. Не случайно современные мыслители чаще говорят о положении человека, чем о человеческой природе. Под этим они понимают с большей или меньшей степенью ясности совокупность априорных пределов, которые дают общее представление о положении человека в мире. Историческая обстановка меняется: человек может родиться рабом в языческом обществе, или феодальным сеньором, или пролетарием. Не изменяется лишь необходимость для него быть в мире, быть там за работой, быть там среди других и быть там смертным. Пределы не субъективны и не объективны, или, вернее имеют объективную и субъективную стороны. Объективны они потому, что встречаются повсюду и повсюду могут быть опознаны. Субъективны они потому, что пережиты; они ничего не представляют собой вне жизни человека, который свободно определяет себя в своем существовании по отношению к ним. И хотя замыслы (projets) могут быть различны, во всяком случае, ни один из них мне полностью не чужд, потому что все они представляют собой попытку преодолеть эти пределы, или раздвинуть их, или не признать их, или примириться с ними. Следовательно, всякий замысел, каким бы индивидуальным он ни был, имеет значение всеобщей ценности. Всякий замысел, будь то китайца, индейца или негра, может быть понят европейцем. Может быть понят - это значит, что европеец 1945 года может в своем воображении точно таким же способом проделать путь от данного положения к его пределам, что он может воспроизвести в себе замысел китайца, индейца или африканца. Всеобщность любого замысла имеет тот смысл, что любой замысел понятен любому человеку. Это означает не то, что этот замысел определяет человека раз навсегда, а только то, что он может быть воспроизведен. Всегда можно тем или иным способом понять идиота, ребенка, дикаря или иностранца, лишь бы только были необходимые сведения. В этом смысле мы можем говорить о всеобщности человека, которая, однако, не дана заранее, а находится постоянно в процессе созидания. Выбирая себя, я созидаю мир. Я созидаю его тем, что я понимаю замысел любого другого человека, к какой бы эпохе он ни принадлежал. Эта абсолютность выбора не ликвидирует относительности каждой отдельной эпохи. То, что экзистенциализм хочет показать, так это связь между абсолютным характером свободного действия, посредством которого каждый человек реализует себя, реализуя в то же время определенный тип человечества, - действия, всегда понятно любой эпохе и любому человеку, и относительностью культуры, взятой в ее совокупности, которая может явиться следствием такого выбора. Необходимо отметить одновременно относительность картезианства и абсолютность картезианского действия. В этом смысле можно сказать, если хотите, что каждый из нас бывает существом абсолютным, когда он дышит, ест, спит или действует тем или иным образом. Нет никакой разницы между тем, чтобы быть свободным, быть замыслом, существованием, выбирающим свою сущность, и быть абсолютным. И нет никакой разницы между тем, чтобы быть абсолютным существом, ограниченным во времени, то есть занимающим определенное место в истории, и быть всеобще понятым.

Это, однако, не снимает полностью обвинения в субъективизме, которое выступает еще в нескольких формах. Во-первых, нам говорят: «Значит, вы можете делать что угодно». Это обвинение формулируют по-разному. Прежде всего, нас считают анархистами. Затем нам заявляют: «Вы не можете судить других, так как нет оснований, чтобы предпочесть один замысел другому». И, наконец, нам могут сказать: «В том, что вы выбираете, нет никаких мотивов. Вы даете одной рукой то, что якобы взяли другой». Эти три возражения не вполне серьезны. Прежде всего, первое возражение - «вы можете выбирать что угодно» - неправильно. Выбор возможен в определенном смысле, но невозможно не выбирать. Я всегда могу выбрать, но я должен знать, что даже в том случае, если я ничего не выбираю. Хотя это обстоятельство и кажется сугубо формальным, однако оно чрезвычайно важно для ограничения фантазии и каприза. Если верно, что ввиду определенной ситуации, например ситуации, означающей, что я - существо определенного пола, могущее находиться в отношениях с человеком другого пола и могущее иметь детей, я вынужден выбрать какую-нибудь позицию и что, во всяком случае, я несу ответственность за выбор, который, обязывая меня, обязывает в то же время все человечество, даже если никакая априорная ценность не определяет мой выбор, то этот выбор все же не имеет ничего общего с капризом. Если же некоторым кажется, что эта теория немотивированного действия, что и у А. Жида, значит, они не видят огромной разницы, существующей между экзистенциализмом и учением Жида. Жид понятия не имеет о ситуации (situation). Он действует под влиянием простого каприза. Для нас же, наоборот, человек находится в организованной ситуации, с которой он связан определенным образом; он связывает своим выбором все человечество, и он не может не выбирать: он или останется холостым, или женится, но не будет иметь детей, или женится и будет детей. В любом случае, что бы он ни делал, он не может не взять на себя полную ответственность за решение этой проблемы. Правда, он не ссылается при выборе на предустановленные ценности, но было бы несправедливо обвинять его в капризе. Моральный выбор можно сравнить скорее всего с созданием произведения искусства. Однако здесь надо сразу же оговориться, что речь идет отнюдь не о морали, основывающейся не эстетике, ибо наши противники столь не добросовестны, что упрекают нас даже в этом. Этот пример взят мной лишь для сравнения. Итак, разве когда-нибудь упрекали художника, рисующего картину, за то, что он не руководствуется априорно установленными правилами? Разве когда-нибудь говорили, какую он должен нарисовать картину? Ясно, что нет картины, определенной до ее написания, что художник вовлекается в создание своего произведения и что картина, которая должна быть нарисована, это та самая картина, которую он нарисует. Ясно, что нет априорных эстетических ценностей, но есть ценности, которые проявляются позже - в связи отдельных элементов картины, в отношениях между волей к творчеству и результатом. Никто не может сказать, как будет выглядеть живопись завтра. О картинах можно судить, лишь когда они уже готовы. Какое отношение имеет это к морали? Здесь такое же творческое положение. Мы никогда не говорим о немотивированности произведения искусства. Обсуждая полотно Пикассо, мы не говорим, что оно немотивированно. Мы очень хорошо понимаем, что, рисуя, он созидал сам себя таким, каков он есть, что совокупность его произведения включается в его жизнь.

Так же обстоит дело и в области морали. Между искусством и моралью - то общее, что в обоих случаях мы имеем созидание и изобретение. Мы не можем решить а priori, что надо делать. Мне кажется, я достаточно оказал это на примере молодого человека, который приходил ко мне за советом и который мог взывать к любой морали, кантианской или какой-либо еще, не находя там для себя никаких указаний. Он был вынужден сам изобретать для себя свой закон. Мы никогда не скажем, что этот человек - решит ли он остаться со своей матерью, беря за моральную основу чувства, индивидуальное действие и конкретное милосердие, или решит поехать в Англию, предпочитая жертву, - сделал немотивированный выбор. Человек делает себя сам. Сначала он еще не готов. Он делает себя, выбирая свою мораль; а давление обстоятельств таково, что он не может не выбрать какую-нибудь мораль. Мы определяем человека лишь по отношению к совершенному им поступку. Поэтому бессмысленно упрекать нас в немотивированности выбора.

Во-вторых, нам говорят, что мы не можем судить других. Это отчасти верно, а отчасти неверно. Это верно в том смысле, что всякий раз, как человек выбирает линию своего поведения и свой замысел с полной искренностью и ясностью ума, каков бы, впрочем, ни был этот замысел, ему невозможно предпочесть другой замысел. Это верно в том смысле, что мы не верим в прогресс. Прогресс - это улучшение. Человек же всегда останется одним и тем же перед лицом изменяющихся обстоятельств, и выбор всегда остается выбором в определенной ситуации. Моральная проблема не изменилась с тех пор, когда можно было выбирать между сторонниками и противниками рабовладения во время войны между северными и южными штатами, и до настоящего времени, когда можно голосовать за МРП или за коммунистов.

Но, тем не менее, судить можно, ибо, как я уже сказал, человек выбирает, в том числе и себя, перед лицом других людей. Прежде всего, можно судить, какой выбор основан на заблуждении, а какой на истине (это может быть не суждение о ценности, но логическое суждение). Можно судить о человеке, сказав, что он недобросовестен. Если мы определили положение человека как свободный выбор без оправданий и без поддержки, то всякий человек, пытающийся оправдаться своими страстями или выдумывающий детерминизм, недобросовестен. Могут возразить: «Но почему бы ему не выбирать себя недобросовестно?» Я отвечу, что я не собираюсь его судить с моральной точки зрения, а просто определяю его недобросовестность как заблуждение. Здесь нельзя избежать суждения об истине. Недобросовестность - это, очевидно, ложь, ибо она скрывает полную свободу поведения. В этом же смысле я могу сказать, что если я выбираю идею о том, что определенные ценности существуют до меня, то это та же недобросовестность. Я противоречу сам себе, если я одновременно стремлюсь к ним и заявляю, что они меня обязывают. Если мне возразят: «А если я хочу быть недобросовестным?» - я отвечу: «Нет никаких оснований, чтобы вы им не были; следовательно, вы недобросовестны, ибо добросовестность заключается в строгой последовательности». Кроме того, я могу высказать моральное суждение. В каждом конкретном случае свобода не может иметь другой цели, кроме себя самой; раз человек признал, что он сам устанавливает ценности и, следовательно, в полном одиночестве (dans le delaissement), он может желать лишь одного, а именно - свободы как основания всех ценностей. Это не значит, что он желает ее в абстракции. Это значит лишь, что действия добросовестных людей имеют своей конечной целью поиски свободы как таковой. Человек, вступающий в коммунистический или революционный профсоюз, преследует конкретные цели. Эти цели предполагают наличие абстрактного стремления к свободе. Но эта свобода реализуется в конкретном. Мы желаем свободны вообще ради свободы в каждом отдельном случае. Но, стремясь к свободе, мы обнаруживаем, что она целиком зависит от свободы других людей и что свобода других зависит от нашей свободы. Конечно, свобода как определение человека не зависит от других, но, как только начинается действие, я вынужден желать вместе с моей свободы других; я могу поставить своей целью мою свободу лишь в том случае, если я поставлю своей целью также и свободу других. Следовательно, признавая как абсолютную достоверность, что человек - это существо, у которого существование предшествует сущности, что он есть существо свободное, которое может при различных обстоятельств лишь желать своей свободы, я признал в то же время, что я могу желать лишь свободы других. Таким образом, во имя этого стремления к свободе, предполагаемого самой свободой, я могу формулировать суждения о тех, кто стремится скрыть от себя полную немотивированность своего существования и свою полную свободу. Одних, которые скрывают от себя полную свободу при помощи глубокомысленных доводов или ссылками на детерминизм, я назову трусами. Других, которые пытаются доказать, что их существование было необходимо, тогда как оно - сама случайность появления человека на земле - я назову бесчестными людьми. Но о трусах или бесчестных людях можно судить лишь в плане строгой достоверности. Поэтому, хотя содержание морали и меняется, есть некоторая всеобщая форма этой морали. Кант заявляет, что свобода желает себя самоё и свободы других. Согласен. Но он полагает, что формальное и всеобщее достаточны для создания морали. Мы же, наоборот, считаем отвлеченные принципы не годятся для того, чтобы определить действие. Сошлемся еще раз на случай с тем молодым человеком. Во имя чего, во имя какого великого морального принципа мог бы он, по-вашему, с полным спокойствием духа решиться покинуть свою мать или остаться с ней? Об этом никак нельзя судить. Содержание всегда конкретно, и, следовательно, его нельзя предвидеть. Всегда имеет место изобретение. Единственное, что надо знать, так это - делается ли данное изобретение во имя свободы.

Работа, которую точно примут
Сколько стоит?

Работы в архивах красиво оформлены согласно требованиям ВУЗов и содержат рисунки, диаграммы, формулы и т.д.
PPT, PPTX и PDF-файлы представлены только в архивах.
Рекомендуем скачать работу.