Терроризм в России (вторая половина XIX – нач. ХХ вв.)

Идеология терроризма в 1860–1880-е годы: истоки, эпоха "Земли и воли" и "Народной воли". От "Народной воли" к партии социалистов-революционеров и эсеровский террор, его основы. Анархизм и терроризм, а также социал-демократия. Революция 1905-1907 годов.

Рубрика История и исторические личности
Вид контрольная работа
Язык русский
Дата добавления 06.05.2011
Размер файла 134,8 K

Отправить свою хорошую работу в базу знаний просто. Используйте форму, расположенную ниже

Студенты, аспиранты, молодые ученые, использующие базу знаний в своей учебе и работе, будут вам очень благодарны.

Размещено на http://www.allbest.ru/

Юридический факультет

Заочное отделение

Специальность: «Юриспруденция»

Контрольная работа

По курсу «Отечественная история»

На тему: «Терроризм в России (вторая половина XIX - нач. ХХ вв.).

Выполнил:

Преподаватель: зав. кафедрой истории, политологии

и социологии, к.и.н., доцент Доброноженко Г.Ф

Дата отправки работы в университет ____2011 г.

Дата регистрации работы факультетом____2011 г.

Сыктывкар, 2011

Содержание

Введение

I. Идеология терроризма: 1860 - 1880-е

1. Истоки: 1860-е

2. Эпоха «Земли и воли» и «Народной воли»

II. От «Народной воли» к партии социалистов - революционеров

1. Эпигоны:1887-1897

III. Эсеровский террор

1. Идейные основы эсеровского террора

2. Деградация террора

IV. Анархизм и терроризм

1. Происхождение анархистского терроризма

2. В плену террора и экспроприации

V. Социал - демократия и терроризм

1. Проблема терроризма в марксистской литературе 1880-1890-х годов

2. 1901-1904: возрождение терроризма и русская социал-демократия

3. «Вместе бить!»/ Революция 1905 - 1907 годов, терроризм и русская социал-демократия

Вместо заключения: терроризм, власть и общество

Список литературы

Введение

Терроризм, ставший одним из бедствий человечества в последней трети двадцатого века, а с недавних пор захлестнувший и нашу страну, заставляет еще раз заглянуть в то универсальное зеркало, которым является история. История, как известно, имеет свойство повторяться; в случае с терроризмом она чаще повторяется как трагедия, а не как фарс. Правда, для историка существует опасность модернизировать события прошлого и привнести в свой анализ оценки, свойственные времени, в котором он живет и пишет; иными словами, существует опасность отступить от принципа историзма в угоду современной политической конъюнктуре. Сразу заметим, что при некоторой типологической схожести революционного терроризма XIX - начала XX веков с терроризмом наших дней у них, по нашему мнению, больше отличного, нежели общего. И актуальность изучения истории терроризма, как мне представляется, определяется прежде всего научными, нежели политическими причинами. Дело в том, что терроризм, оказавший столь глубокое воздействие на политическое развитие и, если угодно, психологию русского общества, остается до сих пор практически не исследованным как специфическое явление. Объясняется это преимущественно вненаучными причинами. Тема терроризма была длительное время табу для советских историков. В отечественной литературе можно найти десятки работ, посвященных терроризму на Западе, однако вплоть до последнего времени не существовало ни одной работы, специально посвященной феномену терроризма в России. Между тем, значение терроризма в истории России трудно переоценить. Его воздействие на развитие страны отлично понимали современники. А.И.Гучков в речи по поводу убийства П.А.Столыпина, произнесенной им в Третьей Думе, говорил: «Поколение, к которому я принадлежу, родилось под выстрелы Каракозова; в 70 - 80-х годах кровавая и грозная волна террора прокатилась по России, унося за собою того монарха, которого мы еще в этом году славословили как Царя - Освободителя. Какую тризну отпраздновал террор над нашей бедной родиной в дни ее несчастья и позора! Это у нас у всех в памяти. Террор тогда затормозил и тормозит с тех пор поступательный ход реформы. Террор дал оружие в руки реакционерам. Террор своим кровавым туманом окутал зарю русской свободы. Террор коснулся и того, кто, как никто иной, содействовал укреплению у нас народного представительства». Разумеется, речь Гучкова отражала позицию определенной (октябристской) политической группы; с точки зрения, скажем, эсеровских лидеров террор как раз принес «зарю русской свободы». Нас в данном случае интересует то, что вряд ли кто-либо из современников сомневался в роковой роли терроризма в жизни России; терроризм стал повседневностью для сотен тысяч жителей страны; с поразительной регулярностью он возрождался, унося каждый раз все больше человеческих жизней. Задачей историка и является выяснить причины этого феномена, имеющего незначительное число аналогов в мировой истории, а также степень и характер воздействия терроризма на развитие страны. Прежде чем более точно сформулировать проблематику нашего исследования, следует определиться с терминологией, ибо если в чем и сходятся авторы многочисленных исследований, посвященных феномену терроризма, так это в том, что дать четкое и исчерпывающее определение терроризма чрезвычайно сложно «Что считать, а что не считать "террором", - пишут современные российские исследователи, - каждый решает сам, в зависимости от идеологических установок, опираясь на собственную интуицию. Единого определения сущности «террора» пока нет. Его еще предстоит ввести». «Никого не должен сдерживать тот факт, что не существует "общей научной теории" терроризма, - пишет один из крупнейших современных исследователей терроризма УЛакер. - Общая теория a priori невозможна, потому что у этого феномена чересчур много различных причин и проявлений». Лакер справедливо отмечает, что терроризм - это очень сложный феномен, по-разному проявляющийся в различных странах в зависимости от их культурных традиций, социальной структуры и многих других факторов, которые весьма затрудняют попытки дать общее определение терроризма, в этом и состоит проблема. По-видимому, наиболее исчерпывающее и краткое определение терроризма, отвечающее реалиям интересующего нас периода, было дано американским историком Дж.Хардманом в статье «Терроризм», впервые опубликованной в четырнадцатом томе «Энциклопедии социальных наук» в 1934 году. «Терроризм, - писал Хардман, - это термин, используемый для описания метода или теории, обосновывающей метод, посредством которого организованная группа или партия стремится достичь провозглашенных ею целей преимущественно через систематическое использование насилия. Террористические акты направляются против людей, которые как личности, агенты или представители власти мешают достижению целей такой группы». Хардман добавлял, что «уничтожение собственности и оборудования, опустошение земель может в особых случаях рассматриваться как дополнительная форма террористической деятельности, представляя собой разновидность аграрного или экономического терроризма как дополнение к общей программе политического терроризма» Хотя бы отчасти понять смысл «поведения» русских революционеров-террористов и содержание тех идей, которыми это «поведение» определялось и состоит задача моей работы [1 c. 3-29].

I. Идеология терроризма: 1860-1880-е

1. Истоки: 1860-е

В начале было слово. Слово, а точнее, несколько фраз, были написаны весной 1862 года в камере Тверской полицейской части студентом Московского университета Петром Зайчневским. Будучи арестованным за крамольные мысли, изложенные в перехваченном полицией письме к товарищу, он «на досуге», благо, что условия заключения не отличались строгостью, составил прокламацию «Молодая Россия». В ней впервые в России убийство открыто признавалось нормальным средством достижения социальных и политических изменений. «Мы изучали историю Запада, - писал Зайчневский, - и это изучение не прошло для нас даром; мы будем последовательнее не только великих революционеров 92 года, мы не испугаемся, если увидим, что для ниспровержения современного порядка приходится пролить втрое больше крови, чем пролито якобинцами в 90-х годах» . Был определен и первоочередной объект террора : «Скоро, скоро наступит день, когда мы распустим великое знамя будущего, знамя красное и с громким криком «Да здравствует социальная и демократическая республика русская!» двинемся на Зимний дворец истреблять живущих там. Может случиться, что все дело кончится одним истреблением императорской фамилии, т.е. какой-нибудь сотни, другой людей...». В другом месте автор «Молодой России», указывая на связь царя с «императорской партией», угнетающей народ, замечал: «Ни он без нее, ни она без него существовать не могут. Падет один - уничтожится и другая» Психологические и логические основы идей «Молодой России», в общем, понятны. Это юношеский максимализм, сохранившийся, впрочем, у автора прокламации до вполне зрелого возраста и внешняя простота решения вопроса о власти в самодержавном государстве, где власть монарха кажется абсолютной и физическое устранение ее носителя должно привести, на первый взгляд, к разрушению политической системы в целом. Хотел бы подчеркнуть, что для Зайчневского террор - отнюдь не самодовлеющее средство борьбы, это скорее неизбежный фрагмент при захвате власти и, если потребуется, действенное средство для ее удержания. В контексте «Молодой России» фраза о том, что при «падении» царя уничтожится и «императорская партия» кажется оговоркой или «проговоркой». Но «проговоркой» весьма многозначительной. Очень скоро другие люди, настроенные столь же радикально, как якобинец Зайчневский, не без влияния «Молодой России» или вовсе без этого влияния, развивая взгляды о необходимости истребления политических противников или придя к этим взглядам самостоятельно, создадут целую систему идеологического обоснования терроризма и, что самое существенное, перейдут от теории к практике в невиданных еще в мировой истории масштабах. Соблазн террористической идеи, кроме того, что ее реализация, казалось, вела кратчайшим путем к цели, заключался еще и в ее своеобразной «гуманности». С одной стороны, истребление «сотни, другой» людей, а с другой, если придется издать крик: «В топоры!» - «...тогда бей императорскую партию, не жалея, как не жалеет она нас теперь, бей на площадях, если эта подлая сволочь осмелится выйти на них, бей в домах, бей в тесных переулках городов, бей на широких улицах столиц, бей по городам и селам! Помни, что тогда, кто будет не с нами, тот будет против, тот наш враг, а врагов следует истреблять всеми способами!». «Молодая Россия», как это нередко бывало с ультратеррористическими воззваниями, сыграла наруку прежде всего реакционным элементам в правительстве и сторонникам полицейско-репрессивных мер для подавления общественного движения. «Молодую Россию» связали с петербургскими пожарами 1862 года - в поджогах молва обвиняла студентов - и рептильная пресса «выжала» из нее максимум возможного. Немалым подспорьем стала она для деятелей III Отделения и иже с ними.[1 c. 30-32] А.И.Герцен писал об известном теоретике и практике «шпионства» И.П.Липранди, отставленном было от дел: «Для него "Молодая Россия" - точка опоры, и он поплелся устраивать свою карьеру да поправлять свои дела»[2 с. 201] Герцен считал, что «Молодая Россия» «вовсе не русская, это одна из вариаций на тему западного социализма, метафизика французской революции...» В настроениях «Молодой России» он усмотрел влияние романтической литературы: в ней «столько же Шиллера, сколько Бабефа»[3 с.203-204] В другом месте Герцен вновь акцентировал внимание на возрастной природе революционного максимализма: «Кто знаком с возрастом мыслей и выражений, тот в кровавых словах "Юной России" узнает лета произносящих их. Террор революций с своей грозной обстановкой и эшафотами нравится юношам, так, как террор сказок с своими чародеями и чудовищами нравится детям. Террор легок и быстр, гораздо легче труда, "гнет не парит, сломит - не тужит", освобождает деспотизмом, убеждает гильотиной. Террор дает волю страстям, очищая их общей пользой и отсутствием личных видов. Оттого-то он и нравится гораздо больше, чем самообузданиев пользу дела»[4 с.221] . Мудрый Искандер оказался прав только в одном - кровь «юношей-фанатиков» действительно пролилась. Но «террор сказок» они вполне успешно сделали кровавой былью. Настроения Зайчневского и его друзей разделяло немало радикалов. В.И.Кельсиев, приезжавший в Россию весной 1862 года, писал впоследствии в своей «Исповеди»: «"Молодую Россию" никто не хвалил, но думавших одинаково с нею было множество; ей только в вину ставили, что она разболтала то, о чем молчать следовало!» Несомненно, что идея цареубийства активно обсуждалась в радикальных кружках первой половины 1860-х годов. «Мысль об уничтожении императорской партии и главы ее - Александра II - была уже высказана в ряде революционных прокламаций. Оставалось только привести ее в исполнение», - справедливо отмечал в свое время еще А.А.Шилов. Конкретные очертания план цареубийства начал принимать в организации Н.А.Ишутина - И.А.Худякова. По-видимому, большинство ее участников не сомневалось в целесообразности такого акта. Разногласия вызывали лишь сроки и условия осуществления покушения. Если верить достаточно путаным и непоследовательным показаниям Ишутина в следственной комиссии, цареубийство планировалось в том случае, если правительство откажется по требованию революционеров «устроить государство на социалистических началах». Террористический акт должен был осуществить один из членов специальной глубоко законспирированной группы то ли с устрашающим, то ли с шутливым названием «Ад». Наличие планов о создании «Ада» подтвердил на следствии «ишутинец» Д.А.Юрасов. В случае необходимости, по его словам, цареубийство должно было быть повторено. Он же показал, что члены «Ада» должны были «находиться во всех губерниях и должны знать о настроении крестьян и лиц, которыми крестьяне недовольны, убивать или отравлять таких лиц, а потом печатать прокламации с объяснением,- за что убито лицо». Таким образом, уже «ишутинцы» подумывали о «систематическом» терроре; намерение убивать особо ненавистных крестьянам лиц, с последующим разъяснением мотивов терактов весьма напоминает анархистскую «пропаганду действием», нашедшую столь широкое распространение в Западной Европе и США два десятилетия спустя.[1 с.34] Одной из функций «Ада» должен был стать надзор за деятельностью прочих членов организации. Если они отклоняются от правильного, с точки зрения членов «Ада», пути, и не реагируют на предупреждения, отступники наказываются смертью. «Член "Ада" должен был в случае необходимости жертвовать жизнию своею, не задумавшись», - говорил Ишутин. А также «жертвовать жизнию других, тормозящих дело и мешающих своим влиянием». Аргументы, выдвигавшиеся И.А.Худяковым в пользу цареубийства, были во многом сходны с идеями «Молодой России». Худяков считал покушение преждевременным, но, в то же время, полагал, что убийство царя «извинительно и необходимо», так как «государи и их фамилии не так легко откажутся от своей власти» и во избежание кровопролития «лучше пожертвовать жизнию нескольких царственных особ». 4 апреля 1866 года Д.В.Каракозов, наслушавшись кроваво-инфантильных разговоров в кружке своего двоюродного брата Ишутина, стрелял в Александра II, открыв тем самым эпоху терроризма в России. Обстоятельства покушения хорошо известны. Нас интересует в данном случае то влияние, которое это неудачное во всех отношениях покушение оказало на русскую революционную мысль и, в частности, на развитие террористической идеи. Неудача покушения заключалась не только в том, что Каракозов промахнулся. Реакция народа и общества оказалась прямо противоположной той, на которую рассчитывал террорист. [1 c.35] А.А.Шилов справедливо писал, что «события показали прежде всего, что выстрел 4 апреля был преждевременным, что идея царизма была еще очень популярна в массах и что Александр II был еще окружен ореолом "царя - освободителя". Покушение вызвало взрыв энтузиазма, патриотизма и верности подданнических чувств, и нельзя сказать, чтобы патриотические манифестации были только проявлением казенного восторга. Со всех концов России неслись выражения сочувствия Александру II и негодования на "злодея", поднявшего руку на "помазанника божьего"». Реакция вольной печати на выстрел Каракозова проанализирована в монографии Е.Л. Рудницкой «Русская революционная мысль: Демократическая печать. 1864 - 1873» (М., 1984). Рудницкая отмечает, что на страницах вольной печати в связи с покушением дебатировались два основных вопроса: I) «Допустим ли террористический метод как средство революционной борьбы вообще?; 2) Насколько каракозовский выстрел был связан с деятельностью революционного подполья -- вытекал ли он из этой деятельности... или же должен рассматриваться как изолированное действие одиночки?»[5 с.40-41] Герцен на оба вопроса дал отрицательный ответ. В первом своем отклике на покушение он заявил, что «мы ждали от него бедствий, нас возмущала ответственность, которую брал на себя какой-то фанатик ... Только у диких и дряхлых народов история пробивается убийствами»[6 с.58]. Не верил Герцен и в наличие заговора, считая его «сочинением» муравьевской комиссии. Как и Герцен, известные шестидесятники М.К. Элпидин и Н.Я. Николадзе выступили против террористической тактики. Николадзе в брошюре «Правительство и молодое поколение. По поводу выстрела 4 апреля 1866 г.» писал, что «направление и убеждения современного молодого поколения положительно исключают всякую мысль о возможных coups de tete, о всяких покушениях и тому подобных поступках», что «выходки вроде выстрела 4 апреля решительно не входят в программу современного молодого поколения». Это «фальшивое направление», «ненужное, бесполезное», оно вызвано самим правительством, невозможностью «разумной общественной деятельности». И Николадзе, и опубликовавший основанную во многом на материалах его брошюры статью «Каракозов и Муравьев» Элпидин в то же время признавали, что выстрел Каракозова -- не случайность, а следствие настроений, достаточно распространенных в радикальной среде. Николадзе считал покушение результатом «печальной необходимости», к которой «часть молодежи поколения приведена правительством»[5 с.46]. В отношении того, что выстрел 4 апреля отнюдь не был «изолированным фактом», Николадзе, по нашему мнению, был ближе к истине, чем Герцен. Николадзе, считавший себя учеником Н.Г. Чернышевского и призывавший к продолжению просветительски-социалистической пропаганды, два года спустя, в предисловии к женевскому изданию сочинений своего учителя, отмечал, что действия, подобные террористическому акту Каракозова, находятся в непримиримом противоречии с идейным наследием автора «Что делать?». В то же время Николадзе был вынужден констатировать все большее отклонение «в среде нынешней нашей молодежи от его программы и учения [5с.116].Действительно, отнюдь не все российские революционеры отнеслись к покушению Каракозова отрицательно. Так, после публикации статьи «Иркутск и Петербург», содержавшей нелестные отзывы о террористе, Герцен получил несколько анонимных ругательных писем в которых его называли «изменником». Эмигрант из «молодых» М.С. Гулевич, по данным III Отделения, в ответ на предложение Н.П. Огарева об объединении под лозунгом «Земли и воли», отказался и заявил: «Что земля и воля, когда корона на голове! Дело в том, чтобы не выставлять Каракозова сумасшедшим, а писать в таком духе, чтобы кровь кипела и рука не дрогнула взвести курок еще раз»[7 с.218]. Еще более резкую «отповедь» Герцену дал лидер «молодой эмиграции» А.А.Серно-Соловьевич в брошюре «Наши домашние дела»: «Нет, господин основатель русского социализма, молодое поколение не простит вам отзыва о Каракозове, - этих строк вы не выскоблите ничем»[19 с.146]. Аналогичная картина наблюдалась и в России. «Выстрел Каракозова, - вспоминала Е.К. Брешковская, - был ударом, удивившим, поразившим одних, смутившим, вогнавшим в раздумье других. Пусть ругают и поносят Каракозова; пусть родные его стыдятся фамилии своей; пусть вся Россия распинается в преданности царю и подносит ему адреса и иконы! А он все-таки наш, наша плоть, наша кровь, наш брат, наш друг, наш товарищ!». «Террористические настроения в среде революционной молодежи конца 60-х годов пользовались значительным распространением. Эта молодежь находилась под сильнейшим впечатлением от события 4 апреля 1866 года, - писал знаток эпохи 60-х годов Б.П.Козьмин. - Выстрел Каракозова, несмотря на реакцию, воцарившуюся в обществе, не мог не действовать возбуждающим образом на тех, кто мечтал о борьбе и о лучшем будущем... Каракозов и его покушение - обычная тема для разговоров в среде революционной молодежи того времени... Выстрел Березовского поддерживал интерес к террору...» Современники оставили немало свидетельств о настроениях крайних радикалов в это время. З.К. Арборе-Ралли вспоминал, как будущий нечаевец Г.П. Енишерлов выдал ему своеобразную расписку следующего содержания: «Когда Ралли понадобится человек, готовый стрелять в государя, он может обратиться ко мне, и я это исполню». И.Е. Деникер привел высказывании студента-технолога Н.В. Филатова на одной из сходок: «Крестьянам надо втолковать, что положение 19 февраля писал подлец, что его надо убить»[1 c. 38]. Преобладание террористических настроений в крупнейшей, по-видимому, революционной организации конца 1860-х годов - «Сморгонской академии» - отмечают Б.П. Козьмин и Е.Л. Рудницкая, которая пишет, что «идейно-политическая платформа этого объединения была близка тем установкам ишутинцев, которые связывали с цареубийством активизацию народных масс, приближение революционного взрыва»[5 c.144,21 с.126-143]. «Мысль о цареубийстве, подчеркивал Козьмин, - в 1868-1869 гг. носилась в воздухе». Радикальная среда конца 1860-х годов породила в конце концов первую в России последовательно террористическую организацию, а террористические настроения кристаллизовались в своеобразный «Террористический манифест». Я имею в виду, разумеется, «Народную расправу» и «Катехизис революционера», созданные невероятной энергией и извращенно-последовательной мыслью С.Г. Нечаева.[1 c.38] Влияние покушения Каракозова на формирование взглядов Нечаева легко проследить. 3.К. Арборе-Ралли вспоминал, что Нечаев «с жадностью» выслушивал его рассказы о «каракозовцах» и просил дать ему для прочтения те номера «Колокола», в которых были напечатаны статьи о каракозовском процессе под общим заглавием «Белый террор». В первом номере «Народной расправы» Нечаев писал: «Начинание нашего святого дела положено утром 4 апреля 1866 года Дмитрием Владимировичем Каракозовым. Дело Каракозова надо рассматривать, как пролог. Постараемся, друзья, чтобы поскорее наступила и сама драма». Правда, самого царя Нечаев предполагал оставить жить «до наступления дней мужицкого суда... Пусть же живет наш палач, разоритель и мучитель народа, осмелившийся называться его освободителем, - пусть он живет до той поры, до той минуты, когда разразится гроза народная, когда сам истерзанный им чернорабочий люд, воспрянув от долгого, мучительного сна, торжественно произнесет над ним свой приговор, когда вольный мужик, разорвав цепи рабства, сам непосредственно размозжит ему голову вместе с ненавистной короной в дни народной расправы». Цареубийство могло быть вызвано, полагал Нечаев, лишь какой-либо «безумно-нелепой» мерой или фактом, в котором будет заметна личная инициатива императора[1 c. 39]. Терроризм Нечаев считал обязательным атрибутом революционной организации. Он писал: «...Мы потеряли всякую веру в слова; слово для нас имеет значение только, когда за ним чувствуется и непосредственно следует дело. Но далеко не все, что называется делом, есть дело. Например, скромная и чересчур осторожная организация тайных обществ, без всяких внешних, практических проявлений, в наших глазах не более, чем мальчишеская игра, смешная и отвратительная. Фактическими же проявлениями мы называем только ряд действий, разрушающих положительно что-нибудь: лицо, вещь, отношение, мешающие народному освобождению» Далее выяснялось, что и в теории, и на практике эта разрушительная деятельность должна была сводиться к убийствам или устрашению отдельных «лиц» Призывая вышедшую из народа и вполне прочувствовавшую его боли молодежь обратить все внимание и силы на «уничтожение всех тех ясно бросающихся в глаза препятствий, которые могут особенно помешать восстанию и затруднять его ход», Нечаев перечислил главнейшие из этих препятствий:«1) Те из лиц, занимающих высшие, правительственные должности и сосредоточивающих власть над военными силами, которые особенно усердно выполняют свои начальнические обязанности. 2) Люди, обладающие большими экономическими силами и средствами и употребляющие эти силы исключительно для себя и своего сословия, или для пособий государству.3) Люди, рассуждающие и пишущие по найму, т.е. публицисты, подкупленные правительством и литераторы, лестью и доносами надеющиеся добиться до административных подачек». Характерно, что Нечаев не допускал мысли о том, что публицисты или литераторы, выражающие мнения, отличные от его собственных, могут делать это из идейных, а не исключительно корыстных побуждений. Их он предполагал «заставить молчать тем или другим способом (хотя бы лишением языка)». Подход к различным категориям «препятствий» был дифференцированным. Если «первых» предполагалось «истреблять без всяких рассуждений», то у вторых «надо отбирать их экономические силы и средства и употреблять для дела народного освобождения; а в случае невозможности отобрания, следует уничтожать эти силы и средства». Таким образом, уже в публицистике Нечаева появляются идеи, впоследствии реализованные в практике экспроприации, а также аграрного и фабричного террора. Врядли белостокские анархисты начала двадцатого века читали «Народную расправу». Однако действовали они как будто по рецептам бакунинского любимца.[1 c.39-41] Еще одна попытка «классификации» предполагаемых объектов террора была предпринята Нечаевым в «Катехизисе революционера», в разделе, озаглавленном «Отношение революционера к обществу». «Все это поганое общество, - с безыскусной прямотой говорилось в "Катехизисе...", - должно быть раздроблено на несколько категорий. Первая категория - неотлагаемо осужденных на смерть. Да будет составлен товариществом список таких осужденных по порядку их относительной зловредности для успеха революционного дела, так, чтобы предыдущие нумера убрались прежде последующих». В следующем параграфе разъяснялось, что «при составлении такого списка и для установления вышереченого порядка должно руководствоваться отнюдь не личным злодейством человека, ни даже ненавистью, возбуждаемой им в товариществе или в народе». «Это злодейство и эта ненависть могут быть даже отчасти... полезными, способствуя к возбуждению народного бунта. Должно руководствоваться мерою пользы, которая должна произойти от его смерти для революционного дела. Итак, прежде всего должны быть уничтожены люди, особенно вредные для революционной организации, и такие, внезапная и насильственная смерть которых может навести наибольший страх на правительство и, лишив его умных и энергичных деятелей, потрясти его силу». Ко второй категории были отнесены люди, «которым даруют только временно жизнь, дабы они рядом зверских поступков довели народ до неотвратимого бунта». Относительно лиц последующих четырех категорий - «высокопоставленных скотов», на их счастье не отличающихся «особенным умом и энергиею», либералов, конспираторов и революционеров «в праздно-глаголющих кружках и на бумаге», женщин и т.д - смертоубийство не предусматривалось, их всего навсего собирались использовать для революционных предприятий, предварительно «сбив с толку» или скомпрометировав. В отличие от лапидарного изложения своих идей в «Катехизисе...», на страницах «Народной расправы» Нечаев дал волю публицистическому темпераменту: «... мы безотлагательно примемся за истребление... тех извергов в блестящих мундирах, обрызганных народной кровью, что считаются столбами государства; тех, которые устраивали и устраивают избиение поднимающегося крестьянского люда; тех административных пиявиц, непрестанно сосущих наболевшую тоскующую грудь народную, которые особенно поусердствовали и будут усердствовать в придумывании мер и средств для выжимания последних жизненных соков из народа, для помрачения зарождающегося народного понимания. И вообще, и прежде всего, тех, которые окажутся наиболее мешающими нашему сближению с народом и нашей подготовительной работе». Особая участь была уготована сотрудникам III Отделения и «полиции вообще». Они должны были быть казнены «самым мучительным образом и в числе самых первых». Не осталась без внимания и духовная сфера: «Нам надо очистить мысль от гнилых наростов, нам надо искоренить продажность и подлость современной русской науки и литературы, воплощающуюся в огромной массе публицистов, писак и псевдоученых, состоящих на жалованье III Отделения, или стремящихся заслужить это жалованье. Надо избавиться тем или другим путем от лжеучителей, доносчиков, предателей, грязнящих знамя истины, в которое они драпируются, как ее служители». Здесь же Нечаев замечал, что «чувствуется настоятельная потребность в подробном списке не по алфавитному порядку имен, а по степени мерзостности и вредности, с присовокуплением чина и звания, а также и мест пребывания» и выражал надежду, что «таковой список, составленный знающими людьми, конечно, не замедлит последовать». Впрочем, не дожидаясь предложений, Нечаев сам назвал некоторых первоочередных кандидатов на уничтожение. Наряду с такими правительственными деятелями, как Н.В.Мезенцев и П.А.Валуев, в нем значились публицисты, издатели, историки - М.Н. Катков, А.Д. Градовский, А.А. Краевский, М.П. Подин и др. Любопытно, что Нечаев включил в свой проскрипционный список не только заведомых консерваторов, но также лиц, пользовавшихся репутацией либералов. В общем, планы Сергея Геннадиевича были обширны. Серия террористических актов должна была послужить началом «истинного движения, с целью подготовления благоприятных условий для близкого, общенародного восстания против государственности и сословности». Осуществить Нечаеву удалось только один террористический акт - как известно, его жертвой стал не правительственный чиновник или реакционный публицист, а студент, участник нечаевской «Народной расправы» И.И. Иванов, выразивший сомнения в некоторых действиях Нечаева. Убийство Иванова стало классическим «теоретическим» убийством. Он, по мнению Нечаева, представлял опасность для «Народной расправы», подрывая авторитет ее руководителя - и был уничтожен в полном соответствии с шестнадцатым параграфом «Катехизиса...» - «прежде всего должны быть уничтожены люди, особенно вредные для организации». Дистанция между теорией и практикой оказалась у русских революционеров на удивление короткой. «Нечаевщина» вызвала аллергию у русских революционеров к терроризму и заговорщичеству почти на десять лет. Однако она оказалась отнюдь не случайным и преходящим явлением. Вполне справедливо писал Б.П. Козьмин, что «необходимо отказаться от оценки нечаевского дела, как какого-то «во всех отношениях монстра» (выражение Н.К. Михайловского), как случайного эпизода, стоящего изолированно в истории нашего революционного движения, не связанного ни с его прошлым, ни с его будущим. Другими словами, необходимо дать себе отчёт в том, что нечаевское дело, с одной стороны, органически связано с революционным движением предшествующих лет, а с другой - предвосхищает в некоторых отношениях ту постановку революционного дела, какую оно получило в следующее десятилетие». Нечаевская традиция - физического истребления или терроризации «особенно вредных» лиц, беспрекословного подчинения «низов» революционному начальству, наконец, оправдания любого аморализма, если он служит интересам революции, прослеживается на протяжении всей последующей истории русского революционного движения. Терроризм и заговорщичество стали его неотъемлемой частью, а нравственные основы, заложенные декабристами и Герценом, все больше размывались [ 1 c. 41-44]

2. Эпоха «Земли и воли» и «Народной воли»

«Нечаевщина» надолго отбила у российских революционеров вкус к террористически-заговорщической деятельности. Крупнейшая народническая организация первой половины 1870-х годов - «чайковцы» - сформировалось на принципах, противоположных нечаевским. Однако антитеррористический период в российском революционном движении, или, как его определил впоследствии в своей речи на процессе по делу 1 марта 1881 года А.И. Желябов, «розовая, мечтательная юность», оказался непродолжительным[1 c.45] Условия, приводившие к возрождению террористических идей и к возобновлению террористической борьбы, оставались в России неизменными на протяжении четырех десятилетий после начала реформ 1860-х годов - разрыв между властью и обществом, незавершенность реформ, невозможность для образованных слоев реализовать свои политические притязания, жесткая репрессивная политика властей по отношению к радикалам при полном равнодушии и пассивности народа толкала последних на путь терроризма[8 c.39-40,46]. А затем все возраставший взаимный счет покушений и казней приводил все к новым виткам кровавой спирали. Ключевым в дальнейшей истории российского терроризма стал 1878 год, политически начавшийся выстрелом Веры Засулич. Если нечаевский терроризм шел от теории и убийство Иванова диктовалось холодным расчетом, то покушение Засулич - следствие чувства оскорбленной справедливости. И - парадоксальным образом - этот абсолютно беззаконный акт стал своеобразным средством защиты закона и прав личности. Это очень точно почувствовали присяжные заседатели, вынесшие по делу Засулич оправдательный вердикт. Дело Засулич высветило еще один мотив перехода радикалов к терроризму - при отсутствии в России гарантий личных прав и, разумеется, демократических свобод, оружие казалось тем людям, которые не могли взглянуть на человеческую историю с точки зрения вечности единственным средством самозащиты и справедливого возмездия[1 c.46-47] Хотел бы еще раз подчеркнуть, что у терроризма в России было два «автора» - радикалы, снедаемые революционным нетерпением, и власть, считавшая, что неразумных детей надо не слушать, а призывать к порядку. Даже если некоторых из них придется для этого повесить. Эта взаимная глухота, неспособность к диалогу приводили все к большему озлоблению обеих сторон, к новым виткам насилия. Свою роль сыграла также позиция части российских либералов, сочувствовавших террористам и даже оказывавших им материальную поддержку. После выстрела Засулич последовал еще ряд террористических актов, самым громким из которых стало убийство землевольцем С.М.Кравчинским 4 августа 1878 года в Петербурге шефа жандармов генерал-адъютанта Н.В.Мезенцева. По случайному совпадению это случилось через день после расстрела в Одессе революционера И.М.Ковальского, приговоренного к смертной казни за вооруженное сопротивление при аресте;и хотя Мезенцев был убит в отместку за то, что он убедил императора не смягчать приговоры осужденным по процессу «193-х» и настоял на административной высылке освобожденных из заключения, в глазах общества убийство Мезенцева выглядело как немедленный ответ на казнь революционера, кстати, первую после казни Каракозова[1 с.48-49] В программе крупнейшей революционной организации второй половины 1870-х годов - «Земли и воли» - террору отводилась ограниченная роль. Он рассматривался как средство самозащиты и дезорганизации правительственных структур, признавалось целесообразным «систематическое истребление наиболее вредных или выдающихся лиц из правительства и вообще людей, которыми держится тот или другой ненавистный порядок». В передовой статье первого номера центрального печатного органа «Земли и воли» - одноименной газеты (точнее, организация стала называться по имени газеты), разъяснялось, что «террористы - это не более как охранительный отряд, назначение которого - оберегать этих работников (пропагандистов.) от предательских ударов врагов». Однако «дезорганизаторская» деятельность все больше напоминала политическую борьбу, а террор все меньше казался вспомогательным средством. Расхождения между теорией и практикой, диссонанс в сознании революционеров отчетливо видны в таком документе переходного периода, как прокламация С.М.Кравчинского «Смерть за смерть», написанная им после убийства Мезенцева. Советуя «господам правительствующим» не мешаться в борьбу революционеров с буржуазией, и обещая за это также «не мешаться» в их, правительствующих, «домашние дела», Кравчинский в тоже время формулирует некоторые политические, по сути, требования[1 c.49-50] Процесс перехода части землевольцев от анархизма к политической борьбе, от бунтарства к терроризму рассматривается, наряду с другими проблемами, в монографии В.А.Твардовской «Социалистическая мысль в России на рубеже 1870--1880-х годов». Твардовская пишет, что «высшая стадия бакунизма в России - землевольческая - с требованием пропаганды фактами, наглядной агитации вплотную подводила революционеров к политической борьбе». Причем «наиболее яркой формой нового движения был террор». По справедливому замечанию Твардовской, «террор рождался в процессе поисков наиболее результативных и действенных способов той самой агитационно - бунтовской деятельности, о которой особенно настойчиво заговорили после первых неудач землевольческих поселений. Первые террористы даже не ставят эту цель - истребление, физическое уничтожение объектов своих покушений. Для них сам звук выстрела важнее этих его последствий, ведь главное здесь - привлечь внимание общества, пробудить его активность, явственно, ощутимо выразить протест». Нас в этой ситуации интересует, во-первых, то, что террор, чем бы ни руководствовались лица, его применявшие и приветствовавшие, в 1878 - начале 1879 года становится обычным приемом борьбы русских революционеров, во-вторых, что некоторые из них начинают признавать его единственно возможным и эффективным способом борьбы[1 c.49-52] Особое значение для развития террористической идеи имели деятельность и взгляды В.А.Осинского. Осинский и его товарищи, как известно, первыми назвали себя Исполнительным комитетом и попытались возвести терроризм в систему[1 c.52-53]. Значительное эмоциональное воздействие на революционеров конца 1870-х годов оказало предсмертное письмо Осинского, в котором он подчеркивал, что «мы не сомневаемся в том, что ваша деятельность теперь будет направлена в одну сторону... Ни за что более, по нашему, партия физически не может взяться». Психологическое воздействие письма усиливалось мученической смертью Осинского и его товарищей Л.К. Брандтнера и В.А. Свириденко. Вдохновителями землевольцев были Герцен и Чернышевский. Своей целью участники ставили подготовку крестьянской революции. В числе организаторов были Н. Н. Обручев, С. С. Рымаренко, И. И. Шамшин и другие. Программные документы были созданы под влиянием идей Герцена и Огарева. Одним из важнейших требований, выдвигавшимися членами организации «Земля и воля», был созыв бессословного народного собрания. В первый Исполнительный комитет организации вошли 6 её организаторов (Н.Н. Обручев, С.С. Рымаренко, братья Н.А. и А.А. Серно-Соловьёвичи, А.А. Слепцов, В.С. Курочкин). Земля и Воля представляла собой объединение кружков, располагавшихся в 13 - 14 городах. Наиболее крупными кружками были московский (Ю.М. Мосолов, Н. М. Шатилов) и петербургский (Н.И. Утин). Военная организация Земли и воли была представлена «Комитетом русских офицеров в Польше» под руководством подпоручика А.А. Потебни. По данным, имевшимся у А.А. Слепцова, численность «Земли и воли» составляла 3 000 человек (московское отделение состояло из 400 членов). Летом 1862 год царские власти нанесли серьезный удар по организации, арестовав его лидеров - Чернышевского и Серно-Соловьёвича, а также радикального журналиста Д.И. Писарева, связанного с революционерами. В 1863 году в связи с истечением срока действия уставных грамот члены организации ожидали мощное крестьянское восстание, которое они хотели организовать в сотрудничестве с польскими революционерами. Однако польские подпольщики вынуждены были организовать восстание раньше обещанных сроков, а надежды на крестьянский бунт не оправдались. Кроме того, либералы большей частью отказались поддерживать революционный лагерь, веря в прогрессивность начавшихся в стране реформ. Под влиянием всех этих факторов «Земля и воля» вынуждена была самоликвидироваться в начале 1864 года. Второй состав «Земли и Воли», восстановившейся в 1876 году как народническая организация, включал в себя таких деятелей как А.Д. Михайлов, Г.В. Плеханов, Д.А.Лизогуб, позже С.М. Кравчинский, Н.А. Морозов, С.Л. Перовская, Л.А. Тихомиров, Н.С. Тютчев. Всего организация насчитывала около 200 человек. «Земля и воля» в своей деятельности опиралась на широкий круг сочувствующих лиц. В основу пропаганды организации легли не прежние социалистические принципы, непонятные народу, а лозунги, исходившие непосредственно из крестьянской среды, то есть требования «земли и воли». Целью своей деятельности в своей программе они провозгласили «анархию и коллективизм». Конкретные требования заключались в следующих пунктах: передача всей земли крестьянам, введение полного общинного самоуправления, введение свободы вероисповеданий, предоставление нациям права на самоопределение. Землевольцы участвовали в проведении нескольких стачек в Петербурге в 1878-79. Организация оказывала влияние на развитие студенческого движения. Ею были организованы или поддержаны демонстрации в Петербурге, в том числе Казанская демонстрация 1876, которой "Земля и воля" впервые открыто заявила о своем существовании. Казанская демонстрация 1876, первая политическая демонстрация в России с участием передовых рабочих. Вызвана ростом стачечного движения в стране. Состоялась 6 декабря на площади Казанского собора в Петербурге. Организована и проведена народниками - землевольцами и связанными с ними членами рабочих кружков. На площади собралось около 400 чел. Страстную революционную речь перед собравшимися произнес Г. В. Плеханов. Молодой рабочий Я. Потапов развернул красный флаг. Демонстранты оказали сопротивление полиции. Был арестован 31 демонстрант, из которых 5 осуждены на 10-15 лет каторжных работ, 10 приговорены к ссылке в Сибирь и трое рабочих, в том числе Я. Потапов, к заточению на 5 лет в монастырь. Казанская демонстрация 1876 знаменовала начало сознательного участия русского рабочего класса в общественном движении. Организация просуществовала до 1879 года, после чего распалась. Террористическое крыло образовало новую организацию «Народная воля», а крыло, оставшееся верным чисто народническим тенденциям -- общество «Чёрный Передел». После раскола "Земли и воли" на Воронежском съезде Исполнительный комитет Липецкого съезда положил начало новой организации "Народная воля". В переходе народников от пропаганды к террору в конце 1870-х годов решающую роль, на наш взгляд, сыграли факторы психологического порядка. В этом сходились такие разные люди, как Г.В. Плеханов и Л.А. Тихомиров. Нельзя не согласиться с Плехановым, что в переходе к террору сыграла главную роль не невозможность работы в деревне, а настроение революционеров[9 c.97]. Его постоянный антагонист объяснил причины этого настроения весьма точно и зло. Террор, этот «единоличный бунт», вытекал, по его мнению «в глубине своего психологического основания, вовсе не из какого-нибудь расчета и не для каких-нибудь целей... Люди чуть не с пеленок, всеми помыслами, всеми страстями, были выработаны для революции. А между тем никакой революции нигде не происходит, не на чем бунтовать, не с кем, никто не хочет. Некоторое время можно было ждать, пропагандировать, агитировать, призывать, но наконец все-таки никто не желает восставать. Что делать? Ждать? Смириться? Но это значило бы сознаться пред собой в ложности своих взглядов, сознаться, что «существующий строй» имеет весьма глубокие корни, а «революция» никаких, или очень мало... Оставалось одно - единоличный бунт... Оставалось действовать в одиночку, с группой товарищей, а стало быть - против лица же... В основной подкладке это просто был единственный способ начать революцию, то есть показать себе, будто бы она действительно начинается, будто бы собственные толки о ней - не пустые фразы». Идеология организации, само название которой стало символом терроризма - разумеется, речь идет о «Народной воле». Парадокс заключается в том, что принципиально террор не занимал главного места ни в программных документах, ни - за исключением отдельных периодов - в деятельности партии. И все же в историю «Народная воля» вошла, благодаря серии покушений на императора, завершившихся цареубийством 1 марта 1881 года, прежде всего как террористическая организация. Все последующие террористические организации в России отталкивались от народовольческого опыта, принимая его за эталон или пытаясь модернизировать, все последующие идеологи терроризма тщательно изучали народовольческие документы, пытаясь уяснить, в чем причина поражения партии - во внешних ли обстоятельствах, или же в самой системе взглядов народовольцев. Нетрудно заметить, что, повторяя во многом землевольческую программу, в которой террор рассматривался прежде всего как орудие самозащиты и мести, программа народовольческая рассматривает его, по точному выражению В.А. Твардовской, «как один из эффективных методов подрыва власти, как наступательное оружие». Со временем, убедившись, что наибольшие успехи партии, рост ее авторитета в революционной среде и в обществе связаны прежде всего с террором, народовольцы возлагают на него все большие надежды. Уже в «Подготовительной работе партии» (весна 1880 г.) террор рассматривается как важнейший элемент при захвате власти: «Партия должна иметь силы создать сама себе благоприятный момент действий, начать дело и довести его до конца. Искусно выполненная система террористических предприятий, одновременно уничтожающих 10-15 человек - столпов современного правительства, приведет правительство в панику, лишит его единства действия и в то же время возбудит народные массы: т.е. создаст удобный момент для нападения. Пользуясь этим моментом, заранее собранные боевые силы начинают восстание и пытаются овладеть главнейшими правительственными учреждениями. Такое нападение легко может увенчаться успехом, если партия обеспечит себе возможность двинуть на помощь первым застрельщикам сколько-нибудь значительные массы рабочих и проч.». Отношение «революционеров всех фракций» к терроризму, несомненно, менялось под влиянием народовольческих достижений. «Вековой предрассудок может быть разбит только великими событиями», - писал по поводу цареубийства 1 марта 1881 года «Черный передел». Этим актом «нанесен не поправимый удар идее царизма и всей системе социальной и политической, на знамени которой красуется монархизм». Эволюция русской революционной мысли в направлении признания террористической тактики наиболее эффективной в конкретных условиях России рубежа 1870--1880-х годов заставляет внимательней рассмотреть аргументы сторонников «террористической революции», высказанные еще до главных народовольческих достижений. Мы имеем в виду Н.А. Морозова и его немногочисленных последователей . Морозов предложил еще в августе 1879 года свой вариант программы Исполнительного комитета. Большинством членов ИК он был отвергнут в силу чрезмерной роли, которая отводилась в морозовском проекте террору. Разногласия достигли такой остроты, что несколько месяцев спустя Морозов был фактически «выслан» своими товарищами по партии заграницу. Здесь он издал, с некоторыми изменениями и дополнениями, свой вариант программы под названием «Террористическая борьба». Брошюра Морозова начинается с экскурса в прошлое народных движений в Европе. Во втором разделе брошюры Морозов дал очень сжатый очерк истории революционного движения в России в 1870-е годы, показав логику постепенного перехода от пропаганды к террору. Центральным в «Террористической борьбе», по нашему мнению, является третий раздел, в котором Морозов рассматривает перспективы «этой новой формы революционной борьбы». Придя к заключению, что против государственной организации открытая борьба невозможна, он усматривает силу той горсти людей, которую выдвигает из своей среды «интеллигентная русская молодежь» в ее энергии и неуловимости. В заключение своего трактата Морозов сформулировал две «в высшей степени важные и серьезные задачи», которые, по его мнению, предстояло решить русским террористам: «1) Они должны разъяснить теоретически идею террористической борьбы, которую до сих пор каждый понимал по-своему. Вместе с проповедью социализма необходима широкая проповедь этой борьбы в тех классах населения, в которых благодаря их близости к современной революционной партии по нравам, традициям и привычкам, пропаганда еще возможна и при настоящих неблагоприятных для нее условиях. Только тогда будет обеспечен для террористов приток из населения свежих сил, необходимых для упорной и долговременной борьбы. 2) Террористическая партия должна на практике доказать пригодность тех средств, которые она употребляет для своей цели. Системой последовательного террора, неумолимо карающего правительство за каждое насилие над свободой, она должна добиться окончательной его дезорганизации и ослабления. Она должна сделать его неспособным и бессильным принимать какие бы то ни было меры к подавлению мысли и деятельности, направленной к народному благу». Самое занятное в программе Морозова то, что значительной степени революционное движение в России пошло по предсказанному им пути. Прежде всего это касается народовольцев, неоднократно открещивающихся от морозовской брошюры. Так, А.И. Желябов говорил в речи на процессе по делу 1-го марта о брошюре Морозова: «к ней, как партия, мы относимся отрицательно...» Но на практике... Тот самый Желябов, который отвергал взгляды Морозова, вынужден был констатировать: «Мы затерроризировались». Своей славой и влиянием «Народная воля» была обязана преимущественно террору. «Террор, - справедливо пишет В.А. Твардовская, - вопреки его программному обоснованию стихийно все определеннее выдвигался как основной способ борьбы. Поглощая все больше сил и средств, он вызывал надежды, исполнение которых молчаливо предполагало ненужность иных форм деятельности». Совсем по-Морозову, который писал, что «всякая историческая борьба, всякое историческое развитие... идут по линии наименьшего сопротивления... Террористическая борьба, которая бьет в наиболее слабую сторону существующего строя, очевидно, будет с каждым годом приобретать все большие права гражданства в жизни». Отношение русских революционеров к терроризму в «послемартовский» период колебалось в основном в пределах между трактовкой этой проблемы в программе Исполнительного комитета и брошюре Морозова. Единственным серьезным «зигзагом» были идеи, сформулированные в программе «Молодой партии "Народной воли"» (1884 г.). В ней провозглашался аграрный и фабричный террор, направленный против непосредственных эксплуататоров - помещиков и фабрикантов. Такой террор должен быть понятен массам и приведет к сближению их с революционерами, полагали лидер «молодых» П.Ф.Якубович и его сторонники. После ареста «вторых первомартовцев» терроризм в России почти на пятнадцать лет стал делом чистой теории или полицейских экспериментов. Однако эта теория разрабатывалась очень активно [1 c. 57-84].


Подобные документы

  • Русский революционный терроризм начала ХХ века. Концепция истории терроризма в России. Террор партии социалистов-революционеров. Место террора в деятельности эсеров. Эсеры-максималисты. Анархистский террор. Место террора у социалистов-революционеров.

    курсовая работа [34,9 K], добавлен 29.08.2008

  • Терроризм и политические партии. Истоки русского терроризма. Объединение "южных" и "северных" социалистов-революционеров в начале XX века. Деятельность социал-демократов. Терроризм и анархисты. Массовая эмиграция за границу революционных элементов.

    курсовая работа [56,7 K], добавлен 11.04.2013

  • Развитие идеологии терроризма в России в начале ХХ в. как борьбы против произвола самодержавия. Роль статьи В.М. Чернова "Террористический элемент в нашей программе". Эффективность данной тактики эсеров при определенных исторических обстоятельствах.

    реферат [26,4 K], добавлен 31.12.2010

  • Буржуазно-демократическая революция 1905-1907 гг. в России. Образование Советов рабочих, солдатских, матросских и крестьянских депутатов. Изменения в государственном строе Российской империи. Создание Российской социал-демократической рабочей партии.

    контрольная работа [27,4 K], добавлен 08.06.2010

  • Основные последствия молодежного терроризма. Социальный облик и психологическая особенность представителей террористической молодежи в России. Организация и проведение террористических актов. Система общественно–политических взглядов идеологов терроризма.

    дипломная работа [140,5 K], добавлен 25.05.2013

  • Истоки развития терроризма в России. Терроризм: его причины и тенденции развития. Эпидемия террора в начале 20 века. Революционные организаций в Москве. Статистические данные о пострадавших при террористических актах. Решения большевистской конференции.

    реферат [36,5 K], добавлен 30.10.2008

  • Попытки исторического осмысления нового этапа развития терроризма в России. Волна историографической апологии терроризма, издание в Женеве брошюры П.Ф. Алисова "Террор". Период превосходства масштаба эсеровского терроризма над народовольческой борьбой.

    курсовая работа [72,8 K], добавлен 23.06.2009

  • Понятие и мнения разных ученых относительно времени возникновения терроризма. Покушение Д. Каракозова на Александра II - зарождение эпохи терроризма в России. Особенности проявления терроризма в русском освободительном движении в 60-е гг. XIX века.

    реферат [30,5 K], добавлен 31.12.2010

  • Знакомство с революционным терроризмом в истории Российского государства. Два выраженных пика: на рубеже 1870–1880-х гг. и в начале XX века с особым кризисным периодом 1905–1907 годов. Осуждение действий Каракозова деятелями революционного движения.

    реферат [35,2 K], добавлен 21.04.2014

  • Начало крестьянских волнений и появление рабочих движений в России в начале ХХ в. Содержание петиции рабочих. Периодизация революции 1905 г. Политические партии и особенности российской многопартийности. Результаты первой русской революции 1905-1907 гг.

    презентация [2,9 M], добавлен 25.12.2015

Работы в архивах красиво оформлены согласно требованиям ВУЗов и содержат рисунки, диаграммы, формулы и т.д.
PPT, PPTX и PDF-файлы представлены только в архивах.
Рекомендуем скачать работу.