Поэт-декабрист В.К. Кюхельбекер

Изучение жизни и творчества В.К. Кюхельбекера. Определение его роли как непосредственного участника событий 14 декабря 1825 года на Сенатской площади. Литературная деятельность поэта. Причины формирования его декабристских взглядов и участия в восстании.

Рубрика Литература
Вид контрольная работа
Язык русский
Дата добавления 26.07.2012
Размер файла 78,5 K

Отправить свою хорошую работу в базу знаний просто. Используйте форму, расположенную ниже

Студенты, аспиранты, молодые ученые, использующие базу знаний в своей учебе и работе, будут вам очень благодарны.

Достав манифест, Кюхельбекер, по просьбе Рылеева пытался наладить связь между действиями восставших. Побывав в Гвардейском морском экипаже, выполняя поручение своего младшего брата М. К. Кюхельбекера, он отправился в Московский полк. По плану восстания Гвардейскому экипажу было приказано выступить сразу после этого полка.

Он спешил узнать обстановку в казармах и присоединиться к товарищам на Сенатской площади, в нетерпении торопил извозчика, ругая его дурную старую лошадь. У Синего моста сани опрокинулись, и он оказался в снегу. Вероятно в пистолет, который ему дал Одоевский, набился снег, что во время восстания помешало ему убить Великого князя Михаила и генерала Войнова.

Московский полк был готов выступить. Кюхельбекер снова возвратился в Гвардейский морской экипаж. Здесь царила неразбериха, его никто не пропускал. Экипаж был построен к присяге. Однако часть экипажа отказывалась присягнуть Николаю, восстала и была готова к выходу, но ворота были заперты и войска не могли выйти на площадь. В конце концов Вильгельму удалось сообщить новости, и он уехал в Финляндский полк. В нем обстановка тоже была не из лучших: суета и та же неразбериха. Не узнав толком ничего в казармах, он отправился на Сенатскую площадь.

Лицом к Медному всаднику стоял в беспорядке Московский полк. Со стороны Адмиралтейского бульвара была выставлена заградительная стрелковая цепь из взвода московцев. Не было диктатора - Трубецкого. Кюхельбекер сломя голову побежал на Английскую набережную, в дом Лаваля (отца жены Трубецкого), чтобы призвать диктатора к действию. Он был возбуждён - движения порывисты, мысли дерзки. Кюхельбекера встретила жена Трубецкого. Она сообщила, что мужа с утра нет дома. Всё было ясно - Тубецкой не явится на площадь и Кюхельбекеру пришлось возвратиться ни с чем.

На площади, рядом с Московским полком, уже стоял Гвардейский морской экипаж. Примерно в то же время генерал-губернатором Милорадовичем была предпринята очередная попытка уговорить московцев верннуться в казармы. Руководители восстания почувствовали опасность его речей и потребовали, чтобы он удалился. Граф не внял требованию. Желая вывести его из рядов каре, Оболенский штыком солдатского ружья колол коня под всадником, ранив при этом нечаянно Милорадовича. Тут же прогремели выстрелы Каховского и двух солдат. Пуля Каховского смертельно ранила Милорадовича. Все поняли - пути назад нет. В 11. 30 рота лейб-гренадёр под командованием Сутгорфа беспрепятственно вышла из казарм и в начале второго часа вошла на площадь. Около часу к Сенатской площади стали стягиваться вызванные Николаем войска, в том числе и конногвардейцы. Был дан приказ атаковать. Вялую атаку конногвардейцев отбили нестройным ружейным огнём, большей частью направленным поверх голов вероятно не хотели стрелять по своим.

Первые выстрелы были услышаны в казармах Гвардейского экипажа. П. Бестужев и М. К. Кюхельбекер обратились к матросам:"Ребята, что вы стоите? Слышите стрельбу? Это наших бьют!" (20). По команде Бестужева экипаж вышел на площадь.

Декабристы надеялись на выступление Финляндского полка. В нём служил 26-летний поручик барон А. Е. Розен. За три дня до восстания он, не колеблясь, стал на сторону заговорщиков. Розен вывел войска, но на Исаакиевском мосту остановил их и, убедившись, что восстание не имело начальника и не желая напрасно жертвовать людьми, перевёл войска через Неву и выстроил их на углу Сенатской площади со стороны Английской набережной.

В 13. 30 на площадь буквально ворвались матросы Гвардейского экипажа, сломав сходу заслон павловцев на узкой Галерной улице. Они заняли место между каре и строившимся Исаакиевским собором. В 14. 40 лейб-гренадёры Панова возле здания Главного штаба столкнулись с Николаем I, его свитой и сопровождавшими их кавалергардами. Император был вынужден пропустить их, и они присоединились к товарищам, расположившись на левом фланге московцев со стороны Невы. На этом приток сил к восставшим закончился. Вскоре все выходы с площади практически были заблокированы.

Около трёх часов подошла вызванная императором артиллерия, но, как оказалось, без боевых зарядов. Срочно послали на Выборгскую сторону за снарядами, начинёнными картечью. В этот момент к колонне моряков подъехал великий князь Михаил Павлович и начал громко говорить о том, что Константин добровольно отказался от престола и о законности присяги Николаю. Матросы начали его слушать. В. К. Кюхельбекер поднял пистолет. Ему было плохо видно, мешала близорукость. Нажал курок. Выстрел! Осечка "Скорее всего, у поэта-тираноборца Кюхельбекера фатально осёкся пистолет - то ли порох подмок, то ли ссыпался с полки"(21). Лишь то, что пистолет дал осечку, спасло князя от пули, а Кюхельбекера от виселицы. Михаил спешно уехал. Восставшие " быть может, вовсе и не желали смерти Михаила. Важно было удалить его от строя. Для них это, быть может, была просто акция устрашения. И она удалась. Великий князь ускакал"(21). Через несколько минут к Гвардейскому морскому экипажу подъехал генерал Войнов. Кюхельбекер вышел из рядов солдат и прицелился в понуро ссутулившегося генерала. Спустил курок. С полки пистолета была вспышка, но он почему-то не выстрелил. Ещё раз - снова осечка. Ему стало жарко, и он сбросил шинель. Друзья снова накинули её на Кюхельбекера и отвели его в сторону.

Прозвучал первый залп артиллерии. После третьего залпа ряды восставших дрогнули и побежали. Этот поток людей захлестнул Кюхельбекера. В такой обстановке ему удалось остановить обезумевших людей. Он строит солдат в шеренги, и они, беспрекословно слушаясь, идут за ним. Но всё тщетно. Позже "Вильгельм Кюхельбекер свидетельствовал: "Толпа солдат Гвардейского экипажа бросилась на двор дома, пройдя Конногвардейский манеж. Я хотел их тут построить и повести на штыки; их ответ был: "вить в нас жарят пушками"". На вопрос следствия, что побудило его двинуть солдат "на явную гибель", он ответил с замечательной простотой: "На штыки хотел я повесть солдат Гвардейского экипажа потому, что бежать показалось мне постыдным ""(21).

Восстание было подавлено к пяти часам. В числе последних Кюхельбекеру пришлось покинуть площадь.

Какова же была численность восставших? Всего в их рядах было примерно 2870 солдат и матросов, 19 офицеров и штатские (20), среди которых П. Г. Каховский, В. К. Кюхельбекер и И.И. Пущин. Готовы были поддержать восставших в случае их решительных действий две с половиной роты Финляндского полка - около 500 солдат во главе с Розеном. Какими силами располагал Николай I? В караулках, охранявших правительственные учреждения, было до 4 тысяч штыков. Непосредственно к Сенатской площади было подтянуто около 9 тысяч штыков гвардейской пехоты и 3 тысячи сабель кавалерии, 36 орудий артиллерии. Были вызваны из-за города и остановлены у городских застав в качестве резерва 7 тысяч пехоты и 3 тысячи кавалерии. По первому вызову могли прибыть 800-1000 казаков и жандармов, 88 артиллерийских орудий (20).

Превосходство явное и очевидное, но исследователи обращают внимание на то, что приведённые цифры численного состава противостоящих сторон не являются точным показателем соотношения сил. Во-первых, в правительственном лагере не было полной уверенности в абсолютной верности находившихся в резерве войск. Во-вторых, колеблющимся было и настроение части войск, окружавших каре мятежников.

Ещё один вопрос, имеющий прямое отношение к исходу событий того дня, - это вооружение мятежных сил. Солдаты Московского и Гренадёргского полков сумели захватить с собой боевые патроны - по 5-10 штук на каждого. Однако большая часть матросов Гвардейского экипажа вышла без них.

Даже такой сильный шанс, как владение инициативой на первых порах, когда правительственная сторона вынуждена была лишь отвечать на действия мятежников, не был использован. В результате из наступающей силы они превратились в обороняющую. Ещё один фактор, решающим образом предопределивший неуспех восстания, - отсутствие на площади народа в качестве составной части движения. Рабочие, строившие Исаакиевский собор, были готовы поддержать декабристов. Они даже открыто бросали поленья (то, что было под рукой) в свиту Николая I, имели необыкновенную смелость кричать "самозванец!", "чужое отнимаешь!"(20), но этот шанс не был использован. Боязнь народных масс, в чём, как нельзя более чётко, проявилась классовая ограниченность дворянских революционеров, сознательно руководствовавшихся лозунгом "для народа, но без народа", заранее обрекла восстание на неудачу. В планах тайного общества главная роль отводилась военной силе - народные массы осознанно были исключены из числа участников восстания. Обращаясь к предшествующему опыту борьбы крестьянства, декабристы не могли не видеть, что участие в движении народных масс, придаёт ему характер народного восстания с беспощадным уничтожением помещиков-крепостников. "Более всего боялись народной революции", так как "в одной Москве из 250 тысяч тогдашних жителей 90 тысяч было крепостных людей, готовых взяться за ножи и пуститься во все неистовства" (20). Как писал Трубецкой, "с восстанием крестьян неминуемо соединены будут ужасы, которые никакое воображение представить не может, и государство сделается жертвою раздоров и, может быть, добычею честолюбцев" (21).

Ещё одно обстоятельство. Как известно, выступление декабристов опиралось на солдатское недовольство, но характерно для дворянских революционеров то, что истинные цели готовившегося восстания были скрыты от солдатских масс. Даже в день восстания в агитационных речах, обращённых к солдатам, содержится лишь призыв остаться верными присяге Константину, который-де обещает сократить им службу до 15 лет. В результате солдаты в ходе восстания оказались не готовы поддержать выступление дворян-офицеров в той мере, в которой рассчитывали вожди восстания.

Но, несмотря на поражение декабристов, их дело не пропало. Историческая миссия, выпавшая на долю декабристов, - дать толчок пробуждению народа - была ими выполнена, выполнена ценой самопожертвования. Выстрелы на Сенатской площади возвестили о том, что на исторической арене появилось первое поколение революционеров России, открыто и без страха, с оружием в руках поднявшихся на борьбу против крепостничества и самодержавия. Взяться за оружие их заставило нежелание и неумение правительства начать необходимые реформы - освободить рабов, раскрепостить экономику, упорядочить финансы, установить соблюдение законности, поставить исполнительную власть под контроль представительных учреждений.

Как видно из вышеизложенного материала, Кюхельбекер сыграл отнюдь не последнюю роль в восстании 14 декабря 1825 года на Сенатской площади. Он являлся связующим звеном в рядах восставших, пытался скоординировать их действия. Очень жаль, что те, кто были с ним в тот морозный декабрьский день на площади не смогли оценить Кюхельбекера по достоинству. Если бы тогда, сто с лишним лет назад, было бы побольше таких самоотверженных людей, похожих на него, и, учитывая все недочёты в тактике, восстание не было бы так жестоко подавлено, а наоборот - сбылись бы помыслы и мечтания самих декабристов.

Глава V. "Из края в край преследуем грозой"

Вечером 14 декабря Кюхельбекер и его слуга Семён Балашов бежали из Петербурга. К концу декабря они добрались до имения Ю. К. Глинки. Здесь уже побывала полиция, искавшая "одного из главных зачинщиков восстания" (19).

Юстниа Карловна умела действовать решительно. Она переодела брата в крестьянскую одежду, дала ему паспорт своего плотника, Семёну - паспорт отставного солдата, снабдила деньгами и отправила с подводой на Виленский тракт.

Что же произошло на Сенатской площади? 14 декабря только два декабриста применили своё оружие. Каховский и Оболенский смертельно ранили генерала Милорадовича и полковника Стюрлера. Третьим человеком поднявшим пистолет, был Кюхельбекер. Не имеет значения, попал или не попал он в цель. Важно, что он действовал. Первым сообразил это новый император.

Кюхельбекера "настичь и доставить жива или мертва" (19), приказал Николай I военному министру Татищеву. По дорогам разослали приметы "преступника", составленные Ф. Булгариным: "Росту высокого, сухощав, глаза навыкате, волосы коричневые, рот при разговоре кривится, бакенбарды не растут, борода мало зарастает, сутуловат". Только в самой Варшаве унтер-офицер Григорьев опознал беглеца.

25 января Кюхельбекер, закованный в кандалы, уже сидел в камере Алексеевского равелина Петропавловской крепости.

Кюхельбекера приговорили к смертной казни "отсечением головы" (19). "Милостливый" Николай заменил казнь пятнадцатилетней каторгой. По ходатайству родных каторгу заменили одиночным заключением в крепостях. Сколько их оказалось на пути поэта! Шлиссельбург, Динабург, Ревель, Свеаборг.

12 октября 1827 года Кюхельбекер был отправлен в арестантские роты при Динабургской крепости. Начались долголетние скитания по крепостным казематам.

Однажды судьба сжалилась над Вильгельмом приготовив необыкновенную, неожиданную встречу. 12 октября 1827 года Кюхельбекера из Шлиссельбурга отправили в Динабург. Пушкин выехал из Михайловского в Петербург. Дороги лицейских друзей пересеклись на маленькой станции Залазы у Боровичей. Пушкин заметил странно знакомую фигуру Напуганный нежелательным происшествием фельдъегерь доносил о нём в рапорте "Некто г. Пушкин вдруг бросился к преступнику Кюхельбекеру и начал после поцелуев с ним разговаривать" (19). После того как "их растащили", Пушкин "между угрозами объявил" (19), что он сам "посажен был в крепость и потом выпушен, почему я ещё более препятствовал иметь ему сношение с арестантом " (19). А. С. Пушкин так описал в своём дневнике эту встречу: " На следующей станции нашёл я Шиллерова "Духовидца", но едва успел прочитать я первые страницы, как вдруг подъехали четыре тройки с фельдъегерем. "Верно, поляки?" - сказал я хозяйке. "Да, - отвечала она, - их нынче отвозят назад". Я вышел взглянуть на них.

Один из арестантов стоял, опершись у колонны. К нему подошел высокий, бледный и худой молодой человек с чёрной бородой, в фризовой шинели < >. Увидев меня, он с живостью на меня взглянул. Я невольно обратился к нему. Мы пристально смотрим друг на друга - и я узнаю Кюхельбекера. Мы кинулись друг другу в объятия. Жандармы нас растащили. Фельдъегерь взял меня за руку с угрозами и ругательством - я его не слышал. Кюхельбекеру сделалось дурно. Жандармы дали ему воды, посадили в тележку и ускакали. Я поехал в свою строну. На следующей станции узнал я, что их везут из Шлиссельбурга, - но куда же?"(23).

Сам Кюхельбекер несколько позже - 10 июля 1828 года - в общем письме к Пушкину и Грибоедову писал: "Свидания с тобою, Пушкин в век не забуду" (17). А через два с лишним года - 20 октября 1830 года - в другом письме к Пушкину снова вспомнил об этой необыкновенной встрече: "Помнишь ли наше свидание в роде чрезвычайно романтическом: мою бороду? Фризовую шинель? Медвежью шапку? Как ты, через семь с половиною лет, мог узнать меня в таком костюме? вот чего не постигаю!"(17).

Письма к Пушкину пересылались Кюхельбекером тайно, через верных людей. С самого начала своего заключения Кюхельбекер пускался на серьёзный риск, всеми доступными для него средствами стараясь наладить нелегальную связь с внешним миром вопреки строгому крепостному режиму.

Для этого у него имелись кое-какие возможности. В Динабургской крепости служил дивизионный командир генерал-майор Егор Криштофович родственник смоленских помещиков Криштофовичей, с которыми семья Кюхельбекера находилась в тесных дружеских отношениях.

Егор Криштофович выхлопотал Кюхельбекеру разрешение читать и писать, доставлял ему книги, добился для него позволения прогуливаться по плацу, "вообще смягчил для него строгие постановления относительно заключённых" (17) и даже устроил ему в своей квартире свидание с матерью.

Главное, чего добивался Кюхельбекер, - разрешения заниматься литературным трудом и переписываться с родными. В начале заточения - в Петропавловской крепости (с января по июль 1826 года) он имел только священное писание; в Шлиссельбурге он получал некоторые книги и даже самостоятельно выучился читать по-английски. В Динабурге же первое время ему не давали ни книг, ни пера, ни чернил. Но, по видимому, уже в конце 1827 года, благодаря ходатайству Егора Криштофовича, ему было в официальном порядке читать и писать.

Первой большой литературной работой Кюхельбекера выполненной в Динабургской крепости, был перевод трёх первых актов "Макбета" Шекспира. Перевести эту трагедию он задумал ещё в начале 20-х годов и предлагал В. А. Жуковскому сообща заняться этим делом. Жуковский отказался, предоставив Кюхельбекеру одному "приняться за этот подвиг" в уверенности, что "удача будет верная". Осуществить этот давний замысел Вильгельму Карловичу удалось лишь в 1828 году. Перевод был доставлен Дельвигу, который начал хлопотать о его издании. Следующими большими работами, начатыми в Динабурге, были перевод "Ричарда II" и поэмы "Давид" Шекспира.

Вот некоторые выдержки из письма: "В 5 недель я кончил Ричарда II; не помню ещё, чтобы когда-нибудь с такою легкостию работал; сверх того, это первое большое предприятие, мною совершенно конченное Что из моего Давида будет? не знаю; но я намерен продолжать его Ричард II переведён мною, сколько я мог, ближе к подлиннику: стих в стих. Кроме того все особенности, метафоры, иногда довольно странные сравнения Шекспира я старался выразить или, по крайней мере, заменить равносильными: более свободы я себе позволял там, где этих оттенков моего автора нет. Тут держался я только смысла. - Где у него стихи рифмованные, и у меня такие же. Ты видишь из всего этого, что это труд не маловажный. У нас нет ещё ни одной трагедии Шекспира, переведённой как должно"(19).

Перевод "Ричарда II" не был последней работой Кюхельбекера в области переложения на русский язык трагедий Шекспира. В дальнейшем он перевёл также обе части "Генриха IV", "Ричарда III" и первое действие "Венецианского купца" Глубокий интерес Вильгельма Карловича Кюхельбекера к Шекспиру выразился в написании фундаментального сочинения "Продробный разбор исторических драм Шекспира", до сих пор остающегося не изданным (равно как и самые переводы трагедий).

Поэма "Давид", о которой сообщает Кюхельбекер сестре, была закончена им вскоре - 13 декабря 1829 года. Это одно из самых значительных произведений Кюхельбекера, к сожалению, до сих пор не опубликовано целиком. Замысел поэмы был подсказан Кюхельбекеру Грибоедовым. Монументальная поэма (около 8000 строк) отразила сюжетные моменты, близкие автору по окраске (изгнание, смерть друга, плач Давида над Ионафаном, отражающий получение известия о смерти Грибоедова); поэма на половину состоит из прямых лирических отступлений, естественно и составляющих главную её основу. Поэма написана терцинами, отступления - разнообразными строфами (вплоть до сонета). Отступления - лирика заключённого; Прямые обращения к друзьям: к Пушкину, Грибоедову - касаются главной лирической жизненной темы Кюхельбекера, культивировавшего лирику дружбы". (Ю. Н. Тынянов В. К. Кюхельбекер (в издании "Лирика и поэмы").

Следующее письмо к сестре относится к 1829 или 1830 году. Оно открывается стихотворением "Закупская часовня", написанным по просьбе Юстины Карловны. ("мой брат и друг, отец семьи мне драгоценной", упоминаемой в 5 строфе, - это муж его сестры - профессор Г. А. Глинка, скончавшийся в 1818 году и похороненный в Закупе).

Услышь, о друг! мою мольбу:

В обители твоей спокойной,

Когда свершу мою судьбу,

Пусть отдохну от жизни знойной!

"Теперь слово о моих занятиях: я учусь по-польски. Никогда не прощу себе, что, бывши в Италии, Персии и Финляндии, я не научился ни по-итальянски, ни по-персидски, ни по-шведски. По крайней мере, теперь не упущу польского языка: поэты их Немцевич, Одынец, Мицкевич достойны всякого уважения. Последнего знаю по переводам: его" Крымские сонеты" дивно хороши, даже в наших нестихотворных переложениях: что же в подлиннике".

Вопрос о занятиях Кюхельбекера польским языком и о чтении им польских поэтов говорит о разноплановости его литературных увлечений.

Долгое время Вильгельм Карлович не получал право на переписку. В 1827 году переписка была разрешена, но только с ближайшими родственниками. Кюхельбекер, по-видимому, самовольно, расширил круг своих корреспондентов, включив в их число, кроме матери и сестёр, также племянниц и племянников. Это его не удовлетворило, и он предпринимал попытки разными путями завязать контакты с литературными друзьями. С одной стороны, он делал это при посредстве тех же родственников, передавая им разного рода поручения к Пушкину и Дельвигу. С другой стороны, он пытался наладить с друзьями и непосредственную связь, действуя нелегально.

Одна из таких попыток установить связь с внешним миром имела весьма серьёзные последствия.

Соседом Кюхельбекера по камере в Динабургской цитадели оказался князь С. С. Оболенский - отставной гусарский штабс-ротмистр, посаженный в крепость за вольное поведение и за "грубое и дерзкое" (17) обращение к начальству. В апреле 1828 года он был отправлен рядовым на Кавказ. По дороге Оболенский повздорил с сопровождающим его урядником и был обыскан. При обыске у него нашли несколько шифрованных записок и письмо. Следствие без труда установило, что автором письма был Кюхельбекер.

Оболенского приговором верховного суда лишили дворянства и сослали в Сибирь на поселения. Кюхельбекеру же предоставленное право переписываться с родными было отменено. Однако 5 августа 1829 года ему снова разрешили время от времени писать матери; постепенно он вернул себе право писать и другим родственникам. Вместе с тем, невзирая на печальные последствия, которые повлекла за собой передача письма Оболенскому С.С., Кюхельбекер продолжал тайно переписываться с друзьями.

Весной 1831 года в жизни Вильгельма Карловича произошли серьёзные перемены. В связи с польским восстанием было решено перевести его из Динабурга в Ревель. Кюхельбекер в это время хворал, лежал в крепостной больнице. Несмотря на болезненное состояние, 15 апреля его вывезли из Динабурга "под строжайшим присмотром"(17) и через Ригу доставили в Ревель, где посадили в Вышгородский замок (19 апреля).

Перевод в Ревель сильно ухудшил положение Кюхельбекера: он лишился всех льгот, которыми пользовался в Динабурге благодаря заступничеству генерала Криштофовича, лишился общения с теми немногими людьми, с которыми ему удавалось встречаться. Сразу же по переводе в Ревель перед начальством возник вопрос: как содержать его? Кюхельбекер настаивал на содержании в отдельной камере, на освобождении от работ, на партикулярном платье, на праве читать, писать и переписываться с родными, а также - кормиться на собственные деньги, ссылаясь на то, что всё это дозволялось ему в Динабурге. Начальство запросило высшие инстанции в Петербурге. Николай I приказал Кюхельбекера и на новом месте "держать как в Динабурге" (17).

Между тем, ещё 25 апреля 1831 года Николай I распорядился перевести Кюхельбекера в Свеаборгскую крепость. Дело затянулось, так как переправить Кюхельбекера было приказано морем, на попутном судне. Только 7 октября он был вывезен на корабле "Юнона" и 14 октября доставлен в Свеаборг, где содержался в течение трёх с лишним лет - до 14 декабря 1835 года. Здесь он целиком погрузился в творчество. Одно за другим создаются монументальные эпические и драматические произведения. В январе 1832 года он начинает писать драматическую сказку "Иван, купецкий сын" (законченную лишь десять лет спустя), в апреле - поэму "Агасфер" (окончательная редакция относится к 1840-1842 годам), в мае переводит "Короля Лира", в июне-августе - "Ричарда III", в августе же задумывает поэму, в которую должны были войти "исторические воспоминания" о 1812 годе и других событиях, в ноябре начинает писать обширнейшую поэму "Юрий и Ксения" на сюжет из древней русской истории. В том же 1832 году Кюхельбекером была написана большая статья "Рассуждение о восьми исторических драмах Шекспира и в особенности "Ричарде III"". В первую половину 1833 года Вильгельм Карлович заканчивает поэму "Юрий и Ксения" и начинает писать новую большую поэму "Сирота". В июне 1834 года приступает к роману в прозе - "Итальянец" (впоследствии - "Последний Колонна", закончен в 1842 году), в августе переводит "Венецианского купца" Шекспира. Наконец, с 1 октября по 21 ноября он с необыкновенным подъёмом работает над одним из самых значительных своих произведений - народно-исторической трагедией "Прокофий Ляпунов" (пять актов трагедии, написанной белым пятистопным ямбом, были созданы в 52 дня). Проблемы, затронутые в этом произведении, глубоко социальны с ярко выраженной установкой на народность, на реалистическую характерность языка и образов.

Поэма "Вечный жид" ("Агасфер"), которую Кюхельбекер начал писать в апреле 1832 года, по замыслу автора, должна была представить собою как бы обзор всемирной истории (в восьми отрывках, посвящённых изображению различных исторических эпох), выполненный в философско-сатирическом духе. В одном из писем, написанном в мае 1834 года, Кюхельбекер следующим образом раскрыл содержание своего замысла: "В воображении моём означились уже четыре главные момента различных появлений Агасфера: первым будет разрушение Иерусалима, вторым - падение Рима, третьим - поле битвы после Бородинского или Лейпцигского побоища, четвёртым - смерть его последнего потомка, которого мне вместе хотелось бы представить и вообще последним человеком. То между третьим и вторым должны быть непременно ещё вставки, например, изгнание жидов из Франции в XIV, если не ошибаюсь, столетии Если удастся, - "Вечный жид" мой будет чуть ли не лучшим моим сочинением". В 1842 году поэма была окончательно отредактирована. В ней отразились религиозные и пессимистические настроения, постепенно овладевавшие Кюхельбекером (неслучайно поэма заканчивалась им в годы болезни и упадка душевных сил).

В конце 1835 года Кюхельбекер был досрочно выпущен из крепости и "обращён на поселение" (17) в Восточную Сибирь, в городок Баргузин. 14 декабря 1835 года Кюхельбекера вывезли из Свеаборга; 20 января 1836 года он был доставлен в Баргузин, где встретился с жившим там с 1831 года братом Михаилом. Вскоре же - 12 февраля - он написал Пушкину: "Моё заточение кончилось: я на свободе, то есть хожу без няньки и сплю не под замком" (17).

Освобождение из крепости Кюхельбекер встретил как начало новой жизни, с окрыляющими надеждами, которым не суждено было осуществиться. Надежды сосредотачивались прежде всего на возможности вернуться к литературной деятельности, но настойчивые просьбы о разрешении печататься (под псевдонимом "Гарпенко"), которыми Кюхельбекер забрасывал родных ни к чему не привели.

Физически слабый, болезненный, истощившийся за десять лет крепостного заключения, он был неприспособлен к тяжёлому труду, которым кормились ссыльные. В первые же недели пребывания в Баргузине он убедился в своей беспомощности и очень огорчался, что не может реально помогать брату. Всё у него валилось из рук.

В жизни Кюхельбекера наступает пора тяжёлой нужды, повседневной борьбы за существование, беспокойства за кусок хлеба и о крове над головой. Живёт он в бане, в условиях, исключающих возможность заниматься творческим трудом.

Отягощенный заботами, предоставленный самому себе, втянутый в мелкие житейские дрязги, Кюхельбекер начинает жалеть о своей крепостной камере:

Для узника в волшебную обитель

Темницу превращал ты, Исфраил. . .

Здесь же - потянулась "вялых дней безжизненная нить", и

Я волен: что же? - бледные заботы,

И грязный труд, и вопль глухой нужды,

И визг детей, и стук тупой работы

Перекричали песнь златой мечты.

Вопль глухой нужды звучит во многих его письмах. В одном из писем к Н. Г. Глинке он сравнивает себя, с Овидием, в изображении Пушкина ("Цыгане"), с Овидием, забытым и беспомощным в своей ссылке. Этот мотив, очевидно полюбившийся Кюхельбекеру, потом повторится в другом пиьме к Глинке от 14 марта 1838 года: "Я не Овидий, но здесь точь в точь похож на Пушкинского Овидия между цыганами. - Прав Пушкин,

Не всегда мила свобода

Тому, кто к неге приучён.

И про меня будут непременно говорить:

Не разумел он ничего,

Слаб и робок был, как дети;

Чужие люди для него

Зверей и рыб ловили в сети.

И он к заботам жизни бедной

Привыкнуть никогда не мог" (17).

Осенью 1836 г. Кюхельбекер пришёл к мысли о необходимости как-то наладить семейную жизнь.

В своё время у него была невеста - Авдотья Тимофеевна Пушкина, о которой уже упоминалось в начале работы. Свадьба несколько раз откладывалась из-за необеспеченности и неустроенности Кюхельбекера. В 1832 году из крепости, он, в одном из писем к родным, спрашивал о невесте, передавал ей привет и возвращал ей свободу. Тем не менее, в Сибири у него снова возникла надежда на возможность брака с А. Т. Пушкиной. В семье Кюхельбекеров существовало предание о том, что Вильгельм Карлович, "сохранил с невестой своей чувство глубокой любви и, прибыв в Сибирь, вызвал её туда; но Авдотья Тимофеевна, также очень его любившая, по слабости характера не решилась разделить судьбу поселенца" (22).

9 октября 1836 года Кюхельбекер известил мать о том, что намерен жениться на Дросиде Ивановне Артеновой - молоденькой (родилась в 1817 году ) дочери баргузинского почтмейстера. В тот же день он обратился с официальным письмом к Бенкендорфу. Здесь он писал: "Я подал просьбу о дозволении мне жениться на любимой мною девушке. Я должен буду содержать жену, но следует вопрос: каким образом? Рана пулею в левое плечо (последствие дуэли с Н. Н. Похвистневым в Тифлисе, в 1822 г.) и недостаток телесных сил будут мне всегдашним препятствием к снисканию пропитания хебопашеством или каким-либо рукоделием. - Осмеливаюсь прибегнуть к Вашему сиятельству с просьбою оказать милость исходательствованием мне у государя императора разрешения питаться литературными трудами, не выставляя на них моего имени" (17). Дозволения не последовало. На прошении Кюхельбекера стоит короткая резолюция: "Нельзя" (17).

Свадьба состоялась 15 января 1837 года. В период своего жениховства Кюхельбекер, со столь свойственной ему способностью увлекаться, идеализировал свою невесту, поэтически рисуя её облик. Так, например, 18 октября 1836 года он писал о ней Пушкину в таком восторженном тоне (вспоминая при этом героиню комедии Шекспира "Много шума из ничего"): "Большая новость! Я собираюсь жениться: вот и я буду Бенедик, женатый человек, а моя Беатриса почти такая же маленькая строптивица, как и в "Много шуму" старика Вилли. - Что-то бог даст? Для тебя, Поэта, по крайней мере важно хоть одно, что она в своём роде очень хороша: чёрные глаза её жгут душу; в лице что-то страстное, о чём вы европейцы, едва ли имеете понятие" (17). В посланном Пушкину при письме стихотворении "19 октября" была затронута волновавшая Кюхельбекера тема поздней любви "запоздалого позднего счастья":

И, друг, хотя мой волос побелел,

А сердце бьётся молодо и смело,

Во мне душа переживает тело;

Ещё мне божий мир не надоел.

Что ждёт меня? Обманы - наш удел.

Но в эту грудь вонзилось много стрел,

Терпел я много, обливался кровью. . .

Что, если в осень дней столкнусь с любовью?

К этим строкам Кюхельбекер сделал приписку: "Размысли, друг, этот последний вопрос и не смейся, потому что человек, который десять лет сидел в четырёх стенах и способен ещё любить довольно горячо и молодо, - ей богу! достоин некоторого уважения"(23).

Однако семейная жизнь Кюхельбекера оказалась отнюдь не идиллической - и не только из-за вечной нужды, но в значительной степени из-за некультурности, мещанских повадок и сварливого характера жены. Дросида Ивановна была неграмотна. Кюхельбекер научил её грамоте, но так и не сумел приобщить к своим духовным интересам.

Кое-как он наладил своё хозяйство, но вёл его плохо, неумело. Его одолевала нужда, он входил в неоплатные долги. В эти годы Кюхельбекер почти ничего не писал; изредка только поправлял и дорабатывал старое. Из-за непрерывных засух в Баргузине три года подряд случались неурожаи.

Страшным ударом была для него смерть Пушкина.

Ещё будучи лицеистами, Кюхельбекер и его товарищи договорились каждый год, 19 октября, в своём тесном кругу, праздновать день Лицея. Спустя 20 лет круг их поредел. 19 октября 1837, в далёком, богом забытом углу Восточной Сибири, Кюхельбекер в одиночестве праздновал лицейскую годовщину - первую, после смерти Пушкина. Он писал племяннице: "С кем же, как не с тобою, поговорить мне про день, который по привычке многих лет стал для меня днём сожалений, воспоминаний и умиления, хотя и не совсем религиозного, но тем не менее тёплого и благотворного для сердца? Вчера была наша лицейская годовщина, я праздновал её совершенно один: делиться было не с кем. Однако мне удалось придать этому дню собственно для себя некоторый отлив торжественности Я принялся сочинять, если только можно назвать сочинением стихи, в которых вылились чувства, давно уже просившиеся на простор Мне было бы больно, если бы мне в этот день не удалось ничего написать: много, может быть, между пишущею молодёжью людей с большим талантом, чем я, по крайней мере в этот день я преемник лиры Пушкина и я хотел оправдать в своих глазах великого поэта, хотел доказать не другому кому, так самому себе, что он не даром сказал о Вильгельме: Мой брат родной по музе, по судьбам" (4). Стихи, которые сочинил 19 октября 1837 года Кюхельбекер, больно читать:

А я один средь чуждых мне людей

Стою в ночи, беспомощный и хилый,

Над страшной всех надежд моих могилой,

Над мрачным гробом всех моих друзей.

В тот гроб бездонный, молнией сражённый,

Последний пал родимый мне поэт. . .

И вот опять Лицея день священный;

Но уж и Пушкина меж нами нет!

В 1939 году Кюхельбекер написал письмо Н. Г. Глинке, в котором содержался отзыв о комедии Гоголя "Ревизор": "Прочёл я недавно Ревизора. Я от этой комедии ожидал больше. Весёлости в ней довольно, но мало оригинального: это довольно недурная Коцебятина и только. - Горе от ума и Недоросль, по моему мнению, не в пример выше. Даже кое-какие пиесы Шаховского, а между фарсами Хвастун и чудаки Княжнина чуть ли не требовали большего таланта и соображения. - Только язык, который бракует Библиотека и даже Современник, мне показался довольно лёгким и даже правильным. - Впрочем нам ли, сибирякам, судить о лёгкости языка?" Отзыв о "Ревизоре", свидетельствующий о полном непонимании Гоголя, объясняется известной законсервированностью литературных вкусов и мнений Кюхельбекера, до конца остававшегося на своих исходных эстетических позициях. В целом ряде случаев он принимал и восторженно приветствовал молодую литературу 30-40-х годов, - так, например, он очень высоко оценил лирику и роман Лермонтова, заинтересовался стихами Хомякова, Кольцова и Огарёва. Но реализм Гоголя оказался недоступен Кюхельбекеру по самой природе его романтических взглядов на искусство, как это случилось и с другими русскими романтиками, сформировавшимися в 20-е годы XIX века.

Этот упрямый романтизм, в высшей степени характерный для Кюхельбекера в течение всей его жизни, определял собою не только его художественные вкусы и литературные убеждения, но своеобразно окрашивал и отношение его к жизни, к людям, служил для него своего рода нормой и правилом - даже в сфере житейской, бытовой.

В середине 1840 года Кюхельбекер с семьёй покинули Баргузин и перебрались в крепость Акша. Первые впечатления на новом месте были благоприятны. В Акше Кюхельбекер возвратился к творчеству, угасшему было за четыре года тяжёлой баргузинской жизни. Он возвращается к работе со своими старыми произведениями "Ижорский", "Итальянец", обдумывает планы дальнейшей творческой работы.

Очень утешали Кюхельбекера участившиеся в Акше встречи со свежими, заезжими людьми. За долгие годы заточения и ссылки он не утратил своей общительности, жадного интереса к людям и способности быстро сходиться с ними. Из Акши Кюхельбекер поддерживает связь с живущими неподалёку - в Селенгинске - братьями Бестужевыми, пересылает им свои сочинения.

Надежды на "новую жизнь" в Акше не осуществились. Материально жить было не легче чем в Баргузине. Кюхельбекер много трудился по хозяйству, но средств не хватало, ему приходилось входить в долги. Его угнетают безденежье, долги, смерть сына Ивана.

В январе 1844 года Кюхельбекер начинает, при содействии В. А. Глинки хлопотать о переводе в Западную Сибирь, в Курган. Разрешение приходит в августе; 2 сентября он уезжает из Акши. По пути он гостит у брата в Баргузине, у Волконских - в Иркутске, у Пущина - в Ялуторовске ("Три дня прогостил у меня оригинал Вильгельм. Проехал на житьё в Курган с своей Дросидой Ивановной, двумя крикливыми детьми и с ящиком литературных произведений. Обнял я его с прежним лицейским чувством. Это свидание напомнило мне живо старину: он тот же оригинал, только с проседью в голове. Зачитал меня стихами до нельзя Не могу сказать вам, чтоб его семейный быт убеждал в приятности супружества Признаюсь вам, я не раз задумывался, глядя на эту картину, слушая стихи, возгласы мужиковатой Дронюшки, как называет её муженёк, и беспрестанный визг детей. Выбор супружницы доказывает вкус и ловкость нашего чудака: и в Баргузине можно было найти что-нибудь хоть для глаз лучшее. Нрав её необыкновенно тяжёл, и симпатии между ними никакой"(17)). Долгой и опасной была дорога на новое место жительства. Переправляясь через Байкал, Кюхельбекер с семьёй попал в страшную бурю. Вильгельм Карлович чудом спас от гибели жену с двумя детьми (Михаил и Юстина). Сам он простудился настолько, что оживился застарелый туберкулёз, унаследованный от отца.

В марте 1845 года семья ссыльного поэта прибывает в Курган. Здесь он встречается с декабристами: Бассаргиным, Анненковым, Бриггеном, Повало-Швейковским, Щепиным-Ростовским, Башмаковым. Однако, по распоряжению властей, Кюхельбекер должен был поселиться в Смолино, в трёх верстах от Кургана. В самом городе жить ему запретили как особому государственному преступнику, покушавшемуся на жизнь члена царской фамилии. Пришлось начать строительство небольшого домика в Смолино, куда поэт с семьёй перебрался 21 сентября 1845 года. Условия жизни на новом месте оказались суровыми. Доходов не было никаких. Кюхельбекер болел туберкулёзом. К тому же у него начала развиваться слепота. Он предпринимает новые отчаянные попытки добиться разрешения печататься, но снова получает отказ. В курганский период, несмотря на нездоровье, Вильгельм Кюхельбекер создаёт свои лучшие произведения, проникнутые раздумьями о роли и призвании поэта, воспоминаниями о своих друзьях, предчувствием близкого конца: "Работы сельские приходят уж к концу", "Слепота", "Усталость", "На смерть Якубовича" и другие. В день своего рождения он пишет:

Что будет, знаю наперёд:

Нет в жизни для меня обмана,

Блестящ и весел был восход,

А запад весь во мгле тумана.

Воспоминания о друзьях навсегда останутся для Кюхельбекера священными. 26 мая 1845 года он праздновал день рождения А. С. Пушкина. В этот день к нему пришли декабристы А. Ф. Бригген, М. В. Басаргин, Д. А. Щепкин-Ростовский, Ф. М. Башмаков, ссыльные поляки, местная интеллигенция. Этот день можно назвать первым пушкинским праздником в Сибири. Верность революционным идеалам, участие в борьбе с самодержавием никогда не будут сочтены Кюхельбекером ошибочными и ненужными. В послании к Волконской есть замечательная строфа, которая ясно указывает на то, что до конца своей жизни Кюхельбекер сохранил верность идеалам молодости:

А в глубине души моей

Одно живёт прекрасное желанье.

Оставить я хочу друзьям воспоминанье,

Залог, что тот же я,

Что вас достоин я, друзья.

С середины июня Вильгельм Карлович почувствовал себя значительно хуже. Болезнь обострялась. Полная слепота подступала всё ближе. 9 октября 1845 год Кюхельбекер сделал последнюю запись в дневнике. Писать больше не было никакой возможности. Он почти ничего не видел. Рождается стихотворение "Слепота".

Льёт с лазури солнце красное

Реки светлые огня.

День весёлый, утро ясное,

Для людей - не для меня!

Всё одето в ночь унылую,

Все часы мои темны,

Дал господь жену мне милую,

Но не вижу и жены.

Друзья были обеспокоены состоянием здоровья Кюхельбекера. Общими усилиями они добились разрешения на переезд поэта в Тобольск, где бы он мог получить медицинскую помощь. 7 марта 1846 года Кюхельбекер прибыл в Тобольск. Но поправить здоровье оказалось невозможным. 11 августа 1846 года, в 11 часов 30 минут ночи поэт-декабрист умер от чахотки.

Блажен и славен мой удел:

Свободу русскому народу

Могучим гласом я воспел,

Воспел и умер за свободу!

Счастливец, я запечатлел

Любовь к земле родимой кровью!

Закончился славный и тягостный путь последнего из трёх лицейских поэтов, Вильгельма Карловича Кюхельбекера. Он был талантливым и мужественным человеком. Память жива о нём. Миллионы людей с интересом читают и будут читать его произведения. Значит, жил, радовался и страдал он не зря.

Заключение.

Русская история богата примерами трагических судеб писателей и поэтов. Судьба Кюхельбекера, талантливого филолога, поэта, декабриста, не одна ли из самых трагических?

Для товарищей, единомышленников он был личностью незаурядной. Правда, почти во всех высказываниях о нём ощутимо проступает грустная нота. Как предвидение, пророчество: "Он человек замечательный по многим отношениям и рано или поздно в роде Руссо очень будет заметен между нашими писателями, человек, рождённый для любви к славе (может быть, и для славы) и для несчастья" (18), - писал Е. Баратынский.

Если поведение, и образ жизни и творчества Кюхельбекера до 14 декабря были ответом на зовы, на толчки истории, если его скитания были выражением духовных скитаний, свойственных целому поколению дворянских интеллигентов, то день восстания стал кульминацией этих поисков. Он оказался днём самых больших неудач, но и самого большого счастья, выпавшего на долю Кюхельбекера. И когда движение декабристов, с которым он мог связывать надежды на решение всех вопросов своей жизни, потерпело неудачу, он оказался в положении человека, для которого "время остановилось" раз и навсегда - ещё до заточения в крепость, так как вся его деятельность - в том числе и литературное творчество - была порождением его времени. Искать себе места в другом времени, в другой эпохе он был неспособен и не желал. Ведь всё, чем он жил и дорожил мечты и порывы, дружба, любовь, искусство, идеи и идеалы, - всё это родилось в атмосфере декабризма и было возможно только на том этапе истории, который вынес его и его друзей на Сенатскую площадь. "Час Вильгельма пробил, и он хозяин этого часа. Потом он расплатится". Вся прошлая жизнь была ожиданием этого часа. Теперь он - "часть целого, центр которого вне Вильгельма" (8). Упоение, испытываемое Кюхельбекером в последние дни перед восстанием, и самозабвение, охватившее его на Петровской площади, порождены тем, что теперь герой - пусть ненадолго, но безраздельно - слит с историей, с её поступательным движением. 14 декабря кончилась определённая эпоха русской жизни, и с ней кончилась жизнь Кюхельбекера, хотя мрачное его существование длилось ещё многие годы.

Кюхельбекер - это ещё один пример того, что активная причастность человека к истории, к освободительному движению не обрекает его на утрату своей индивидуальности, а напротив, обогащает его как личность, придавая высший смысл его существованию.

Размещено на Allbest.ru


Подобные документы

  • Начало литературной деятельности В.К. Кюхельбекера. Дружба и встречи с Александром Грибоедовым. Формирование мировоззрения поэта-декабриста. Акшинский период жизни, роль поэта в общественном и культурном развитии Забайкалья. Перевод в Западную Сибирь.

    реферат [27,4 K], добавлен 02.04.2014

  • Краткая биографическая справка из жизни поэта. Литературная и общественная известность, ода "Фелица". Политическая деятельность Державина, его успехи и поражения. Творческое наследие поэта. Жены Г.В. Державина. Поэт в отставке в 1803 году, творчество.

    презентация [260,1 K], добавлен 26.12.2011

  • Условия формирования личности поэта. Первый стихотворный опыт Блока. Высокомерное и близорукое отношение к "тревоге напрасной" современных политических событий. Начало литературной деятельности в качестве участника декадентско-символистского движения.

    реферат [37,9 K], добавлен 21.07.2013

  • Владимир Семёнович Высоцкий - русский советский поэт. История жизни и творчества. Идейно-нравственное богатство творчества поэта. Воспоминания отца поэта Семёна Владимировича Высоцкого. Стихи о войне. Стремление поэта к духовному совершенствованию.

    методичка [13,5 K], добавлен 21.09.2008

  • Биография Игоря Северянина сквозь призму его творчества. Начало творческого пути поэта, формирование взглядов. Характеристика произведений, особенности монографической и любовной лирики поэта. Роль и значение творчества Северянина для русской литературы.

    презентация [3,4 M], добавлен 06.04.2011

  • Становление и развитие жанра "путешествия" в русской литературе "Европейские письма". Кюхельбекер во Франции: литература и политика. Франция дала Кюхельбекеру возможность для самореализации как публициста, писателя и политического деятеля.

    курсовая работа [37,3 K], добавлен 14.07.2006

  • Определение места и значения фантастических мотивов в цикле романтических произведений первой трети XIX века. Изучение романтического периода в творчестве Пушкина, Жуковского, Кюхельбекера, приемов контраста как средства изображения романтических героев.

    дипломная работа [96,9 K], добавлен 18.07.2011

  • Биография поэта сквозь призму его творчества. Литературная деятельность Игоря Северянина. Истинный поэт и глава петербургских эго-футуристов. Сам по себе Северянин был действительно выдающимся талантом.

    курсовая работа [23,8 K], добавлен 26.11.2003

  • С.А. Есенин как великий русский поэт ХХ века: анализ творчества, основные причины госпитализации в психоневрологическую клинику. Влияние личной жизни поэта на его лирические произведения. "Страна негодяев" как одна из последних поэм С.А. Есенина.

    презентация [3,5 M], добавлен 30.11.2012

  • А.С. Пушкин как величайший русский поэт и писатель, краткий очерк его жизни, этапы личностного и творческого становления. Определение роли и значения семьи в жизни Пушкина. Оценка отрицательных последствий смерти поэта на дальнейшую судьбу его детей.

    презентация [781,0 K], добавлен 28.03.2012

Работы в архивах красиво оформлены согласно требованиям ВУЗов и содержат рисунки, диаграммы, формулы и т.д.
PPT, PPTX и PDF-файлы представлены только в архивах.
Рекомендуем скачать работу.